Мы ненадолго остановились в портике, невольно засмотревшись на открывшееся нам зрелище. Во дворе сражались бойцы разного уровня подготовки. Начинающие отрабатывали приемы у специально отведенных для этой цели стоек. Более опытные сражались парами, используя учебное оружие. Ветераны же дрались на настоящих мечах. Я всегда был ярым поклонником зрелищ амфитеатра и Цирка и перед тем, как отправиться на военную службу, даже взял несколько уроков фехтования в этой школе. Школа Статилия размещалась как раз там, где ныне находится театр Помпея. И теперь, когда минуло столько лет, мне вдруг пришло на ум, что в то далекое утро мы с Гаем Юлием стояли почти на том самом месте, где двадцать шесть лет спустя он встретил свою смерть.

К нам подошел человек, обучающий гладиаторов искусству боя, и почтил каждого из нас знаком приветствия. Это был атлет необъятных размеров, закованный в бронзовую чешую, со шлемом под мышкой, который размером не уступал ведрам стражников. У него на лице и руках было больше шрамов, чем на спине у любого беглого раба. Не иначе как он держал первенство на протяжении нескольких прошлых лет.

— Чем могу служить? — спросил он, склонившись в галантном поклоне.

— Я, Деций Цецилий из Комиссии двадцати шести, хотел бы поговорить с Луцием Статилием, если он здесь.

Наставник гладиаторов немедленно послал за хозяином одного из рабов.

— Тебя зовут Дракон? Ты из самнитской школы, если не ошибаюсь? — вопросительным тоном произнес Цезарь.

Тот кивнул. Конечно, я тоже слышал его имя, которое было знаменитым уже не один год, однако ни разу не видел гладиатора без шлема.

— Помнится, когда десять лет назад я уезжал из Рима, на твоем счету было девяносто шесть побед.

— И сто двадцать пять перед тем, как я сошел с арены, господин. Плюс пять munera sine missione.

Пожалуй, мне надлежит пояснить, что означает этот термин, в наше время уже вышедший из употребления.

До того как они были запрещены законом, в так называемой munera sine missione принимали участие около ста воинов. Они сражались друг с другом (иногда по очереди, иногда все вместе) не на жизнь, а на смерть, до тех пор пока на арене не оставался только один из них. Можете себе представить, что означало уцелеть в пяти таких боях, не говоря уже о персональных ста двадцати пяти победах. И такой человек стоял перед нами. Надеюсь, теперь вы понимаете, почему я считаю, что таких людей нужно по мере возможности ограждать от общества, если только они не занимаются полезной для него деятельностью. Пока мы ждали Статилия, Дракон с Юлием завели разговор об Играх. Гладиатор, как и следовало ожидать, принялся сетовать на плачевное состояние современного боевого искусства, чего никак нельзя было сказать о минувшем периоде его бойцовской славы.

— В прежние времена, — распалялся он, ударяя себя кулаком в подбородок, отчего все его шрамы со скрипом приходили в движение, — мы бились в полном облачении. Это было настоящее испытание мастерства и стойкости. Теперь дерутся без доспехов, с открытой грудью, и бой заканчивается, едва успев начаться. Скоро, попомните мои слова, станут выпихивать на арену первых попавшихся обнаженных рабов, чтобы они убивали друг друга без всякой подготовки. Какая в этом доблесть?

Я отметил про себя, что даже у людей низших сословий существуют свои представления о доблести и чести, которым они верны.

Тем временем к нам подошел Статилий в сопровождении человека в греческом одеянии. По повязке на лбу я догадался, что это местный врачеватель, который, как выяснилось, носил пышное имя Асклепиод. Его нам представил хозяин, высокий мужчина в скромной тоге. Я коротко поинтересовался у них насчет Марка Агера.

— Ты имеешь в виду Синистра? Да, он в самом деле жил у нас некоторое время и числился третьеразрядным бойцом на кинжалах. Помнится, года два назад я продал его какому-то человеку, искавшему телохранителя. Впрочем, чтобы утверждать наверняка, позволь мне на время тебя покинуть. Я должен взглянуть в свои записи.

Статилий поспешно направился в контору, а мы, теперь уже вчетвером, продолжили разговор.

Грек некоторое время изучал мое лицо, после чего произнес:

— Насколько я понимаю, ты сражался с испанцами.

— Ну да, — удивился я. — Но как ты узнал?

— По твоему шраму.

Он указал на ломаную линию на моей правой щеке. Даже теперь, шестьдесят лет спустя, эта отметина на щеке все еще досаждает моему парикмахеру.

— Это след от каталонского копья.

Мы наградили его восторженными аплодисментами, которые наш собеседник воспринял совершенно безучастно, сложив руки на груди.

— Неужели? — поразился Юлий. — Когда это было? Во время бунта Сертория?

— Да, — кивнул я. — В мою бытность военным трибуном в войсках моего дяди Квинта Цецилия Метелла. Не отвернись я в тот миг из-за какого-то пустяка, копье непременно пробило бы мне голову насквозь. А теперь позволь спросить, Асклепиод, как ты об этом догадался?

— Я не догадался, — холодно ответил грек. — Существует множество разных признаков. Главное — уметь их читать. У каталонских копий зазубрина на наконечнике. Твой след оставлен именно таким оружием. К тому же линия шрама восходящая. А каталонцы, как известно, пешие воины. Тебе же по чину полагалось сражаться верхом. Далее. В период испанских кампаний Помпея и Метелла, которые проходили несколько лет назад, тебе, судя по всему, надлежало быть младшим офицером. Следовательно, ранение получено не так давно.