Низко поклонившись и поцеловав протянутую руку, Лесток, опустив голову, молча вышел из спальни.

— Бедный Петруша, — произнесла Елизавета, — он был такой добрый, — ее глаза наполнились слезами, — а тут крови хотят.

Она притянула к себе руку Бутурлина.

— Однако этот разбойник разогнал мой сон. Не позавтракать ли нам, Александр Борисович?

Лопухина не спала. Переодевшись в легкое белое ночное платье, она в волнении переходила из комнаты в комнату. Она пробовала и заснуть, но не могла. То в ней возрождалась безумная надежда, что император выздоровеет и все будет по-прежнему, то она с ужасом представляла себе воцарение цесаревны Елизаветы или провозглашение императрицей государыни-невесты. И в том и другом случае ее блестящая карьера кончена. Елизавета ненавидела ее, как свою соперницу и как Лопухину. Долгорукие исстари враждовали с Лопухиными; кроме того, надменная княжна Екатерина тоже видела в ней соперницу, и потом — какое унижение признать своей повелительницей эту гордую девчонку!..

Ее сердце замерло, когда она услышала перед домом шум и голоса.

Через несколько минут в комнату входил Степан Васильевич — и какое счастье! — вместе с графом Рейнгольдом. Рейнгольд был заметно успокоен.

— Ну что, что? — торопливо бросилась она навстречу мужу.

— Наташа, — торжественно произнес Степан Васильевич, — император преставился.

Лопухина побледнела и осенила себя крестным знамением.

— Царство небесное. Но кто же избран? — спросила она.

— Герцогиня Курляндская, — ответил Рейнгольд.

Лопухина вздохнула с облегчением и сразу повеселела.

— Наташа, мы поужинаем и поговорим, — озабоченно произнес Степан Васильевич. — Видно, спать не придется, не до того! К десяти опять в Мастерскую палату…

Роскошная столовая лопухинского дворца была уже вся залита светом; под присмотром дворецкого многочисленные слуги уставляли стол. Когда все было подано, Лопухин знаком удалил всех.

В нем, как и во всех не участвовавших непосредственно в совещании верховников, кипела досада за то, что в таком важном вопросе его обошли, что вопрос был решен помимо всех, кто по своему положению и происхождению, казалось бы, должен был иметь право голоса. Его возмущение не знало пределов.

— Как! — говорил он. — Мы ждем — архиепископы, фельдмаршал Трубецкой, Ягужинский, Сенат, генералитет, — и что же! Совещались, совещались и вышли объявить свою волю: «Быть-де на престоле герцогине Курляндской». Объявили и пригласили всех сегодня в десять часов. Да кто власть им дал? — волновался Лопухин. — Это не земский собор, это всего лишь осьмиличный совет, как назвал его архиепископ новгородский… А потом! Что они замыслили?..

Лопухина медленно, маленькими глотками пила из хрустального бокала рейнское вино.

— Ну что ж они замыслили? — спросила она.

— Про это никто толком не знает, — ответил граф Рейнгольд. — Объявив свою волю, эти господа снова ушли совещаться. Я говорил с Лестоком, он ушел с Остерманом. Андрей Иванович с ними не пошел снова на совет. Лесток сказал мне, после беседы с Остерманом, что верховники пишут какие-то пункты, чтобы ограничить власть императрицы и завладеть самим всею властью в империи.

— И нам об этом не сказали! — ударив кулаком по столу, воскликнул Лопухин. — Дети мы, что ли! Нет, — вскакивая, продолжал он. — Анна так Анна, это лучше другого, но только не они!

— Я еще видел сейчас, уезжая из дворца, князя Шастунова, адъютанта фельдмаршала Долгорукого, — снова сказал Рейнгольд. — Он сказал мне, что теперь на Руси будут новые порядки; я спросил: какие же? — а он ответил: посвободнее.

При имени князя Шастунова Наталья Федоровна слегка покраснела.

— А вы, значит, не знаете, какие пункты составили министры? — спросила Лопухина.

— Никто этого не знает, — ответил с обидой Лопухин. — Никто не знает, что они еще готовят.

— А князь Шастунов знает? — оживленно продолжала Лопухина.

Рейнгольд бросил на нее быстрый, вопрошающий взгляд и ответил:

— Он должен знать. Он ведь ближайший адъютант фельдмаршала Долгорукого.

— Ну, и мы должны знать, — отозвалась Наталья Федоровна.

Степан Васильевич сел за стол и налил себе вина.

— Легко сказать — должны знать, — проговорил он. — Они прежде окрутят императрицу, заберут всю власть в руки, а тогда и скажут.

— Эти вести императрица должна впервые узнать не от них, — задумчиво произнесла Лопухина. — Она прежде должна узнать, что ни Сенат, ни Синод, ни генералитет не ведали того, что творили министры. Да, — с убеждением повторила Наталья Федоровна — не от них она должна узнать впервые эти вести, чтобы быть готовой и понять, что происходит здесь.

На ее чистом белом лбу прорезалась морщинка. Она сдвинула брови и сосредоточенно думала.

— Так через кого же? — воскликнул Лопухин. — Мы ничего не знаем!