Князь Алексей уехал, а Иван отправился к сестре.

Ему пришлось разбудить ее, и, когда он сказал ей, в чем дело, Екатерина впала в такое бешенство, что, забыв о присутствии взрослого брата, вскочила с кровати в одной рубашке.

— Что?! — затопала она о ковер своими хорошенькими маленькими ножками. — Я должна ехать одевать ее? Я?! Да ты рехнулся, что ли?

— И не думал. Это ее желание, — ответил Иван сестре. — Не забывай, Катя, что с сего дня она станет уже официально императрицей.

— Императрицей! Скажи, пожалуйста! Не она, а я… понимаешь — я должна была быть императрицей! — произнесла княжна, горделиво откидывая назад свою красивую головку.

Иван Долгорукий невольно рассмеялся, глядя на свою сестренку, стоявшую перед ним в одной рубашке и мечтавшую о короне.

Екатерина, заметив улыбку брата, окончательно вспылила.

— Эх вы, «сильные», «могучие»!.. Прозевали вы трон для меня! — с горечью произнесла она. — Ведь я невестой же царской была.

Это взорвало князя Ивана.

— Да что ты дурой притворяешься? — крикнул он. — Сама ведь знаешь о подложном завещании. Что же поделаешь, если дело не выгорело? Зато теперь все едино вся власть будет в наших руках. С Голицыными мы поладим. Вот, кстати, один из них, Василий, все на тебя зенки пялит. Выйдешь за него — той же царицей будешь. Ну, собирайся скорее! Добром не поедешь, силой повезу.

— Меня? — сверкнула глазами княжна Екатерина.

— Тебя. Чего ты на самом деле ломаешься? Мало, что ли, у нас и так хлопот и забот, а тут из-за твоих капризов неприятности получать!..

— Не хочу я, не могу унижение такое принять, чтобы подавать туфли да платье!..

— Да ты, дура, то сообрази: ведь сегодня для Анны день не торжества, но унижения, ведь сегодня ей покажут, какая на Руси будет царская власть. Ха-ха-ха!.. Короче воробьиного носа, поняла ты? — цинично расхохотался Иван. — Так ты зачем же хочешь лишать себя удовольствия унижением ее насладиться? Смотри, дескать, вся Россия знает, что ежели бы меня царицей выбрали, так я без всякого ограничения государством правила бы; а выбрали тебя — на, получай, как нищая, милостыню — игрушечную корону, корону без власти.

Помимо ожидания, эти слова Ивана произвели такое сильное впечатление на Екатерину, что она даже с радостью стала поспешно одеваться и поехала с братом во дворец.

— Что же это вы, милая, заставляете себя так долго ждать? — резко обратилась Анна Иоанновна к вошедшей в ее покои княжне Екатерине Долгорукой и впилась воспаленным взором в ее прелестное лицо.

«Говорят, что она уже изведала любовь. Да что-то непохоже: ишь, как свежа», — с завистью подумала Анна Иоанновна.

Смертельно побледнела Долгорукая от такого «ласкового» приветствия.

— Так как я до сих пор горничной еще не была, то не привыкла торопиться, — надменно ответила она.

Анна Иоанновна вскочила со стула, подошла к Долгорукой и, близко наклонившись к лицу красавицы княжны, прошипела:

— Ах, вот как вы умеете, милая, разговаривать?

Екатерина Долгорукая гордо выпрямилась. Резкий ответ уже готов был сорваться с ее уст, но страшным усилием воли она овладела собою и побелевшими от бешенства и волнения губами прошептала:

— Разве я сказала что-нибудь дерзкое или оскорбительное?

— Оскорбительное?! — воскликнула Анна Иоанновна, сжимая кулаки. — Да разве ты или иной кто можете оскорбить императрицу всея Руси?

Еле заметная, иронически-злобная улыбка пробежала по губам красавицы Долгорукой. Она вспомнила все, что слышала от брата.

«Погоди, скоро ты узнаешь, какая ты будешь императрица всея Руси!» — пронеслось в ее голове.

Остерман, оставшийся безмолвным зрителем этой тяжелой сцены, почтительно обратился к Анне Иоанновне:

— Разрешите мне удалиться, ваше величество; вам пора приступать к туалету. Съезд уже начался.

— Да, да, мой милый Остерман, вы правы! Пора, пора! — возбужденно воскликнула Анна Иоанновна.

Остерман склонился к руке повелительницы и, целуя руку, проговорил:

— Ах, я и забыл доложить вашему величеству, что до вашего выхода в парадный зал у вас домогаются получить аудиенцию обер-камергер Бирон и прибывший из Митавы синьор Джиолотти.

Радость, но вместе с тем и какое-то большое смущение вспыхнули в глазах Анны Иоанновны.