— Не угодно ли? — бесстрастно произнес он, протягивая ее своему гостю.

Ягужинский даже побагровел.

— Вы извините меня, но вы — диковинный человек, господин Остерман! — воскликнул он.

— Это чем же?

— Я сообщаю вам о кончине императора, а вы меня нюхательным табаком угощаете!

— Одно другому, любезный господин Ягужинский, нисколько не мешает, — ответил Остерман. — И потом — а это главное — табак чудесно действует на голову, освежая мозги. Прошу вас, возьмите добрую понюшку. Ну-с, а теперь приступим. Что вы имеете мне сказать?

— Сейчас необходимо решить вопрос: кто заступит Петра Второго, — сильно волнуясь, начал Ягужинский. — Во дворце я случайно попал в ту гостиную, где шло тайное совещание князя Дмитрия Голицына с некоторыми членами совета.

— А-пчхи! — чихнул Остерман.

— Будьте здоровы! — насмешливо сказал Ягужинский.

— Благодарю вас!

— И я услышал, — продолжал Ягужинский, — что они прочат в императрицы Анну Иоанновну.

— А? Да неужели? — тоном искреннего изумления спросил Остерман.

— Да, да, но с одним непременным условием: ограничить до последней степени царскую власть. Они, конечно, нарочно остановили свой выбор на этой безвольной божьей коровке, которая с радостью из-за призрачной короны императрицы согласится на все их условия. Ваше мнение?

— А-пчхи! А-пчхи! — дважды чихнул Остерман.

— Экий, простите меня, чертовский насморк разобрал вас, ваше превосходительство! — побагровел от досады Ягужинский.

— А вы еще не верите, что я болен! — улыбнулся Остерман, забивая на всякий случай новую понюшку табака в нос. — Итак, Анну Иоанновну хотят просить царствовать?

— Да! — рявкнул Ягужинский. — Я лично ничего не имею против этого, но только при одном условии: ее власть ни на одну йоту не должна быть ограничена. Помилуйте! Разве нам не понятно, для чего Голицын, другие и их присные домогаются этого? Ведь только для того, чтобы захватить тогда всю власть в свои руки. Виноват, вы ответите или… чихнете опять на этот вопрос, ваше превосходительство?

И Ягужинский впился пытливым взором в лицо великого дипломата.

Остерман вынул цветной шелковый платок и, высморкавшись, произнес:

— Слава Богу, теперь насморку легче, любезный господин Ягужинский. Да, я отвечу вам: они не желают, чтобы продолжалось так, как шло прежде. А поэтому необходимо выбрать Анну Иоанновну.

— С ограничением? — вскочил как ужаленный Ягужинский.

— С самым суровым, добавьте. Пусть они свяжут ее по рукам и по ногам своими «конъюнктурами» и «кондициями». Пусть! И я вам советую не противиться этому.

— Как? — вскочил с кресла Ягужинский. — Это что же: из огня попасть в полымя?

Остерман, пожав плечами, возразил:

— Вы ошибаетесь. Это значит раз навсегда отделаться от них.

— Как так?

— Очень просто. Ограниченное самодержавие — еще непонятная для русских, для России штука. Когда это совершится, когда императрицу почти насильно свяжут ограничительной грамотой, — вот тогда только наступит время вашего активного вмешательства в расстройство планов Дмитрия Голицына и его присных. Вы поняли меня?

Ягужинский отрицательно покачал головой.

— Очень уж вы мудрено, господа дипломаты, объясняетесь! — с досадой вырвалось у него.

— А между тем нет ничего более легкого, как понять эту премудрость. Вы лично ничего не имеете против избрания императрицей Анны Иоанновны?

— Ровно ничего.

— Так вот вы и не мешайте, чтобы ее выбрали…

— А дальше-то что будет? — затопал ногами пылкий Ягужинский.

— Понюхайте, это успокаивает нервы, — с тонкой усмешкой опять протянул Остерман табакерку. — Вы спрашиваете, что тогда будет? Да то самое, чего вы добиваетесь:, абсолютное самодержавие, которое сосредоточится в руках Анны Иоанновны. Я вижу опять облако изумления на вашем лице? Как же вы, Ягужинский, не понимаете? Ведь императрицу с ограниченной властью, вернее — совсем безвластную, выберут… кто? — одни верховники, в числе коих состою и я. Прекрасно! Но, скажите, разве вся Россия состоит только из членов Верховного тайного совета? А о народе, о духовенстве, о «шляхетстве» [26] — дворянстве — и, главное, о войске вы забыли? Задавались ли вы вопросом: как они взглянут на действия верховников?..

Теперь Ягужинский начал кое-что понимать. Он сел против Остермана и, не спуская взора с его лица, произнес:

— Так, так! Как будто я начинаю понимать вас!

— Давно бы пора! Итак, императрицу ограничили. Тогда вы и другие обращаетесь ко всем сословиям России и, повторяю, главное — к войску: «Братцы, караул! Смотрите, православные, что поделали с нашей царицей эти жадные, корыстолюбивые бояре-князья! Они, дав ей корону, лишили ее власти, исконного самодержавия. Неужели вам любо, чтобы вами правили они, а не помазанница Божия — государыня? Ведь они только о своем кармане будут думать, тогда как самодержавная императрица — наша матушка, настоящая печальница о всей православной Руси». И когда вы скажете это всей России — все «ограничения» падут сами собой.