Потом нахимовское училище и первое письмо бабуле — прости, родимая. Она простила. Даже приехала в ВВМУ, когда вручали Алексею Гладышеву лейтенантские погоны и кортик. Она приехала, а он так и не удосужился за эти годы навестить её в родовом поместье Гладышево. Как удрал тайком в тринадцать лет….

И вот, спустя четверть века, блудный внук возвращается к остывшему очагу.

Прости, бабуля.

— Билли, зачем я в этом мире?

— Время покажет.

— Бабушку не воскресить. Какие неразрешимые проблемы могут быть у кавторанга Гладышева?

— А вот первая — на исходе четвёртого десятка морской волк не женат и не был. Тебя это не настораживает?

— Кто такая Л. Чернова? Уж не моя ли Любочка Александровна?

— Очень может быть.

— Любопытно взглянуть.

— А помочь?

— Всегда, пожалуйста.

…. Потом был пригородный автобус.

Пыхтел, тужился, прыгая на кочках, и пылил во все щели. Чёрный мундир стал серым — рановато облачился, надо было по приезду.

"ПАЗик" выкатил на околицу, распахнул двери.

Здравствуй, маленькая родина! Челом бьёт Ефима Гладыша прямой наследник.

Воды немало утекло — не узнаю села. Разбитый, но асфальт на дороге. Дома обшарпанные, но кирпичные, двухквартирные — модные теперь, и не только в деревнях.

Это центральная улица. Сворачиваю в проулок. Цел ли дом? Узнаю ли? Да как же не узнать?

Память двойника подсказывает финал пути — вот он терем, рубленный дедом.

Изменился, старина — потемнел ликом, огруз статью. А тополёк-то небо подпирает! И от его пыльцы позеленела дощатая крыша.

Приподнял щеколду, толкнул калитку. Чистый уютный дворик. Рукомойник на тополе — летний вариант. Пусто во дворе, пусто на веранде.

— Есть кто дома?

Должны быть — ведь открыто.

— Кто там? — хриплый басок.

Прохожу горницу, вижу в спальне на кровати дородного мужика.

— Здрасьте.

— Ты кто? А, должно быть, внук Валентины Ивановны. Ну, проходи, присаживайся. С приездом.

Протянул лапищу:

— Меня Вовкой зовут. Извиняй, встать не могу, чаем напоить с дороги, или чем покрепче. Щас Любка придёт, обожди.

Я присел на табурет. Он покряхтел, поворачиваясь на бок.

— Вот лежу, как богатырь былинный, жду, когда старцы придут, из ковша воды напиться. А напоил бы, как тебя зовут?

— Лёшкой, — потыкался в кухне по углам, нашёл ковш, воду и принёс Вовке Муромцу.

Тот опорожнил посудину, утёр губы:

— Лёшкой это хорошо.

Хлопнул себя по коленке:

— Не ходят костыли проклятые, а то бы я о-го-го…. И в лавку сбегал.

Из глубин памяти всплыл эпизод, где мы пересекались — ну, точно, ухажёр из сибирского села Лебяжье. Мы подрались там из-за Любочки.

— Билли.

— А я его видел?

— Ах да, ты ж тогда ещё во флешке обитался.

На веранде лёгкие шаги.

— Любка, — Муромец откинулся на подушку и придал лицу строгое выражение.

Я вскочил с табурета, одёрнул китель.

Здравствуй, Любушка, жена моя законная, презеденша и хранительница, нимфа звёзд.

— Алексей Владимирович? — Л. Чернова подала мне руку. — Здравствуйте. С приездом.

Всматриваюсь в любимые глаза — нет радости от встречи. Тоска в них неземная и усталость. Господи, ты ли это, любовь моя, не узнаю.

— Ты сухой? — это Люба Вовке Муромцу.

Тот запунцевел.

Она ко мне.

— Ваши вещи? — кивнула на чемоданчик. — Давайте в горнице устрою.

— Нет-нет, — махнул за окно. — Если можно, в малухе. Летом всегда там спал, чтоб не тревожить бабушку поздними приходами с улицы.

— Умерла Валентина Ивановна, — горестно сказала Люба. — Схоронили.

— Давно?

— Если на недельку задержитесь, накроем стол на сорок дней.

— Быть по сему.

Малуха — летний домик. В нём кровать, печь, стол и лавка углом, к стене прибитая. В рамках на стенах фотографии родственников. Только родителей нет. Вон дед в галифе и гимнастёрке стоит, опёршись о тумбочку. Дневалит? Остальных не знаю.

Люба принесла ужин. Присела к краюшку стола, облокотившись и подперев щёку ладонью. Пришлось поработать столовыми инструментами.

— Красивая у вас форма. Запылилась немного — давайте почищу.

— На кладбище сходим?