Большой палец соскользнул с колесика зажигалки, и улыбка растаяла. Теперь мир стал еще темнее. Квейгмайер ждал, глаза вглядывались во мрак, приспосабливались. Постепенно проступали очертания предметов. Он похрустел пальцами, медленно, с наслаждением, каждым по очереди.

— Сначала мы тут все сожжем, — злобно прошептал он, глядя на звезды, словно насмехался над их наивной красотой. — То-то будет зрелище!

Квейгмайер подпрыгнул и полетел над фермой. Вот он на поле, через секунду — в окне дома, прижимает нос к стеклу, и вот уже на крыше сарая, флюгером вертится на шесте и помирает со смеху.

Да, здесь было тихо и спокойно, но Брад считал, что рай — это не только тишина и спокойствие. Он встал и выглянул в окно. Двор погрузился в темноту. Вдалеке высились небоскребы, их окна горели яркими цветными пятнами. Брад задумался о расстоянии. Как может быть рай так близко от мира за стеклом? Как он может быть таким маленьким? Или сюда пускают очень немногих?

Он думал увидеть здесь маму и папу, был уверен, что уж их-то сюда приняли. Брад сел на краешек кровати и стал ждать, когда начнет происходить все то, чему положено происходить в раю. Двое детективов провели его через главный вход и оставили у стойки. Брад слушал, что ему говорила женщина за стойкой, и ждал встречи с родителями. Одетая в белое женщина улыбалась, словно обещала, что все теперь будет хорошо. Он добрался до рая, никаких неприятностей больше не случится. Экзамен сдан. Потом пришел человек в длинном белом халате. С ним были еще двое, и тоже в белом. Человек сказал, что они с Брадом будут часто видеться. Он улыбался точно так же, как женщина за стойкой, но те двое не улыбались. Они начали улыбаться позже, как будто им полагалось улыбаться только на следующем этапе. То есть когда человек в белом халате кивнет, чтобы они отвели Брада в его комнату.

— Доверься нам, — сказал человек. — Мы тут все — одна большая семья.

Брад улыбнулся, он понял слово «семья» и окончательно уверился в том, что скоро увидит родителей.

Да уж, не очень бурно его приветствуют в раю. Отец говорил, что будет играть особенная музыка. А еще у рая должны быть золотые врата. Врата Брад видел, но вовсе не золотые. Они были высокие и железные и походили на прутья решетки в его клетке. Выглядело все так, будто внутри кого-то заперли.

Брад уверял себя, что крики, которые раздавались из-за стен, были криками радости. Они ведь порой переходили в смех. Смех и крик одновременно. Может, чистое, ничем не замутненное счастье заставляло людей кричать? Трудно было разделить смех и крик. В целом в раю оказалось ничего. Жить можно. Надо только дождаться родителей.

Брад терпеливо смотрел на дверь. Один или два раза в круглом окошке появлялись глаза. Они смотрели прямо на Брада, словно чего-то ждали. Брад не знал, правильно ли онсебя ведет. Наверное, надо сделать что-то, подтверждающее, что онхороший? Может, это все еще экзамен? Брад выпрямился, улыбнулся, и глаза пропали.

Он вычистил из-под ногтей грязь. Провел языком по щербатым зубам. Стало больно. Больно там, где язык касался маленьких дырочек. Боль распространялась, как огонь по сухой траве. Свет в комнате погас, стало темно. Зубная боль усилилась.

Брад подошел к окну. Во дворе было пусто. Только знакомая тьма, она путалась в покачивающихся ветвях деревьев. Деревьев в раю было почему-то мало. Браду хотелось открыть окно, послушать, как шуршит листва, но ручки на толстой раме не было. Странная это была рама на ощупь — стекло и резина одновременно. А на вид деревянная, как дома, на ферме. Этот обман расстроил Брада.

Ветер шумел в ветвях. Листья рвались на волю. Смогут ли они освободиться? И когда? Они же еще зеленые, не желтые и не оранжевые. Желтый и оранжевый — цвета побега. Осень. Тогда листья обретают силу. Целый год они копят эту силу, забирают ее у ветра, день за днем, без конца крепнут, и вот осенью силы набирается достаточно, и листья освобождаются. Брад всегда зачарованно наблюдал за их плавным падением. Он бегал под деревьями и собирал целые охапки, хлопал в ладоши, смеялся. Листья падали специально для него.

На земле их подхватывал ветер, они носились туда-сюда, наслаждаясь новым ощущением свободы. Это был момент их триумфа, короткий миг счастья перед полным освобождением.

Но в стенах рая не было ни деревьев, ни листьев, ни животных. Если это рай, то где же вечный свет? Брад оглянулся на темную комнату. Светилось только круглое окошечко в двери.

Браду стало грустно. Почему Господь заставил его так остро ощутить одиночество? Где животные? Браду не хватало их теплых шкур и знакомого запаха. Где листья? Где деревья? Где бескрайние поля? Куда все подевалось? В раю не должно быть стен.

Брад не решался произнести все это вслух. Невозможно было выговорить такие слова — «поддельный рай». Да, здесь тихо. Это Брад понимал. Здесь спокойно. Но где же мама с папой? Ведь Браду обещали… Он вспомнил слова отца: «Терпение — это добродетель». Добродетель — это что-то очень хорошее. Значит, надо терпеливо ждать.

Брад сел на кровать и прислушался. Было совсем тихо. И все-таки происходило что-то странное. Оно разливалось в воздухе, просачивалось сквозь дверь. Брад принюхался и испугался.

Что-то резко зазвенело. Коровий колокольчик. Так быстро, не переставая, будто по проходу неслось стадо. Дышать становилось все труднее. Воздух густел. Покрывался пятнами. Запахло остывшими головешками из камина. Все неправильно. Пепел. Пыль. Да, Брад обманулся. Огонь.

Сержант вышел из уютного бара. По улице с воем пронеслись две пожарные машины. Он подошел к краю тротуара, вытянул шею и увидел, что пожарники въезжают на территорию больницы. Стив поспешил за ними. У восточного крыла здания понемногу собиралась толпа, люди переговаривались, обсуждали происходящее. Из окон вырывались клубы густого дыма. Огня видно не было. Потом лопнули стекла, пламя взревело, и провалы окон окрасились оранжевым.