Войдя в зал Коллегии, Эмилио Виндикати снял головной убор и церемонно поклонился дожу. Рука его покоилась на черной трости с набалдашником в виде двух сплетенных грифонов. Франческо Лоредано снова повернулся к лагуне.

— Эмилио, я внимательно прочитал заключение Совета десяти и данные вами рекомендации. Мы с вами оба знаем, как работают наши государственные институты, и отлично умеем играть в политические игры. Не скрою от вас удивление и ужас, охватившие меня по прочтении этих документов. Неужели мы настолько слепы, как вы говорите? И над нашей несчастной Венецией действительно нависла такая серьезная угроза, как вы написали… Или вы несколько преувеличиваете, чтобы побудить нас к действию?

Эмилио приподнял бровь и облизнул губы.

— Вы оспариваете мнение совета?

— Бросьте, Эмилио. Давайте не будем мериться амбициями… Значит, прошлой ночью в театре Сан-Лука произошло чудовищное убийство…

Эмилио, поигрывая тростью, заложил вторую руку за спину. Потом вздохнул и прошелся по залу.

— Да, ваша светлость. Я избавил вас от мрачных подробностей этого преступления. Знайте лишь, что прецедентов в Венеции не было. В данный момент труп по-прежнему там, где и был. Я приказал ничего не трогать, пока не будет принято решение, как расследовать это дело, с учетом той специфической информации, что я предоставил вам в письме… Но совершенно очевидно — это не может длиться долго.

— А вы сообщили Большому совету об этом кошмаре?

— Не совсем, ваша светлость. И если позволите… считаю, что этого делать не стоит.

Мужчины некоторое время молчали. Затем дож отошел от окна и приблизился к Эмилио, сжимая бачету.

— Мне это совсем не нравится, — заговорил он. — Вам отлично известно, что мне даже почту запрещено вскрывать в отсутствие членов Малого совета. С этой точки зрения наша с вами встреча тоже не что иное, как нарушение конституции. И не мне вам напоминать, Эмилио, почему я должен скрупулезно следовать этикету… И вам отлично известно, что в конечном счете я практически не обладаю правом принимать решения. Вы пытаетесь убедить меня, будто сложились исключительные обстоятельства, позволяющие обойти стандартные процедуры. Кое-кто даже на основании этого сочтет, что мы плетем интриги. Так скажите мне, Эмилио… Вы и впрямь думаете, что к этому преступлению причастны члены правительства Венеции? Признайте, это очень серьезное обвинение.

Эмилио и глазом не моргнул.

— Покушения на безопасность государства всегда являются таковыми, ваша светлость.

Повисло молчание, затем Франческо, поморщившись, поднял руку:

— Безусловно, друг мой… Но речь идет лишь о предположениях. Аргументы, которые вы приводите в письме, как минимум, поразительные, а вот доказательства хромают.

Повернувшись, дож встал под «Битвой при Лепанто».

— Мы и помыслить не можем об открытом расследовании. Одним лишь приказом его начать мы поставим себя в сложное положение и спровоцируем глубочайший кризис. А это нам в данный момент нужно меньше всего.

— Именно поэтому я и отказался привлекать для получения дополнительных сведений кого-нибудь из наших обычных информаторов, ваша светлость.

Дож прищурился:

— Да, это я понял. И потому вы хотите задействовать негодяя, легкомысленное и никчемное создание, гниющее в тюрьме в ожидании казни! Вот уж воистину странная идея! Кто вам сказал, что, едва выбравшись на свободу, он не сбежит от нас?

— Не тревожьтесь об этом, ваша светлость, — улыбнулся Эмилио. — Тот, о ком я думаю, слишком дорожит свободой, чтобы торговаться или попытаться нас обмануть. Он знает, что его ждет, если он нарушит данное им слово. Согласен, этот человек не единожды весьма успешно издевался над республикой и устраивал заварушки, вполне соответствующие его неуемному темпераменту. Скажем, он авантюрист и фрондер. Но договор с нами позволит ему выбраться из тюрьмы и сохранить жизнь. Он отлично поймет, какая ему оказана милость, и мне известно, что, каким бы бандитом он ни был, у него есть определенный кодекс чести. Я знаю, о чем говорю, поскольку этот человек четыре года находился под моим началом… Ему уже доводилось работать на нас и на совет… Он умеет вести уголовное расследование и растворяться в толпе, разыскивая информацию. Он быстро соображает, и ему нет равных в умении выпутываться из самых безнадежных передряг.

— Да, — согласился Лоредано. — И совершенно очевидно, что он обладает не меньшим талантом в них влипать.

Улыбка Эмилио стала несколько натянутой.

— Не стану спорить. Но это легкомыслие, на которое вы указываете, тоже своего рода оружие: в конце концов, никто ни разу не заподозрил, что он работает на нас. Поверьте мне, я неспроста выбрал именно этого человека.

Дож некоторое время размышлял.

— Допустим, Эмилио… Допустим на секундочку, что мы поступим так, как вы рекомендуете, с учетом всех сопряженных с этим рисков… Вы уже озвучили узнику это предложение?

— Да, ваша светлость. Он согласился, естественно. И ждет только нашего решения. Представьте себе: он воспользовался заключением, чтобы написать свои мемуары… Как вы догадываетесь, я дал ему понять, что подробностей дела, о котором мы говорим, там быть не должно… Не то чтобы я думал, будто его опус прочтут потомки! Но было бы нежелательно доверить перу подробности данного нами поручения. Иначе это может дискредитировать и нас, и советы, и все правительство в целом.

— Ха! Заметьте, я вас за язык не тянул!

Дож уселся в кресло, задумчиво поглаживая бороду.

— Да ладно, ваша светлость, чем мы, собственно, рискуем? — подошел к нему Эмилио. — В худшем случае он удерет, но в лучшем… Быть может, он окажется для нас изумительным инструментом… Мечом он владеет как никто, умеет вызвать людей на откровенность, а его острый ум, если его направить в нужное русло, может спасти Венецию. Ирония, которую он и сам не преминул подметить и которой наслаждается. Он сочтет это некоей формой искупления… А искупление, ваша светлость… Это мощный стимул…