– Нет. Меня родители на дачу вывозили.

– У вас своя была?

– Снимали.

– А где?

– В разных местах. Меняли дачи.

– А я в Валентиновке жила.

– И мы там жили один раз. После первого класса. Твое существование тогда еще не началось.

– Где же ты жил?

– Я и не помню совсем, ни названий, ни как дача выглядит. Помню, мы, малыши, водили компанию с великовозрастными шести-семиклассниками. Для них уже возникла проблема пола. Вечерами их сверстниц приглашали на танцы еще более великовозрастные. И вот наступал вечер, с разных сторон неслись патефонные мелодии. А пластинки у всех одинаковые были. Ты их, наверное, и не знаешь. Та-ра-рараррара-та-ра-та-рара…

– Знаю, конечно, «Рио-Рита».

– Точно. И еще: «Утомленное солнце нежно с морем прощалось…»

– Тоже знаю.

– Что ж, мы ведь с тобой в одном веке родились.

– Оригинальная мысль.

– И еще: «Скажите, девушки, подружке вашей, что я ночей не сплю, о ней мечтая…» Наступал вечер, темнота заполнялась этими мелодиями. Мы окружали наших старшеньких где-нибудь под кустами на поляночке и слушали их разговоры. Сами права голоса не имели. Помню, как один семиклассник говорил что-то о женщинах, о шлюхах каких-то рассказывал. Говорил, бояться их надо, стороной обходить. От них все самое ужасное: драки, болезни, грабежи… Очень, очень опасно, говорил, с ними связываться, берегитесь их. Мы, малыши, конечно, соглашались. И вот я бегу домой. Улочка темная, узкая, фонарей нет. Страшно до ужаса: за каждым кустом шлюха чудится, того и гляди выскочит оттуда на меня.

Лариса молчала. Потом, через паузу, сказала:

– А не хотел рассказывать такую дивную историю. Клещами пришлось вытаскивать.

Дима сидел тихо – вспоминал, наверное… Тамара спала. Лариса продолжала улыбаться, смотрела в окно, в темноту. На сером фоне смутно виделась громада – то ли толпа, то ли кусты. Лариса знала, что не кусты, но в темноте, издали, можно было себе это представить. Хотелось думать, что кусты, что это Валентиновка. А сама она маленькая, и еще проблем нет никаких, она еще в третьем классе, и старшие ребята еще не приглашают ее на танцы, еще не поют про нее, чтоб сказали «девушки подружке вашей…». И кусты эти, которые она видит, уплотнились, стали еще чернее, и сидит она не в машине, а под кустами, и маленький Дима, а может, Стас, пробегает мимо, и она сейчас выскочит на него да покажет ему, почем фунт лиха… Прошел по кустам ветерок теплый, мягкий, кусты странные, необычные, и девушки сидят с ней под кустами, только постарше, тоже странные, необычные. Ласковая, приятная обстановка, ласковые, приятные девушки… Да это же Таити… Или Фиджи?.. И запах «Фиджи»… Она прилегла, под головой камень, и не твердый, и нежное дуновение ласкового ветерка скользит вокруг уха. Почему вокруг уха?..

Лариса открыла глаза. Голова на плече у Димы, он ее обнимает, чуть-чуть прикасаясь губами под ухом, у щеки…

– Хорошо на Таити, Дима.

– Что?

– Хорошо.

Лариса легко и нежно поцеловала его. Дима ответил более активно. Лариса напряглась, села прямо.

– Что это?

– Ничего. Все нормально.

– Ерунда какая-то.

– Ничего не ерунда. Все, по-моему, правильно.

– Пойду, пройдусь. Долго я спала?

– Час, наверное.

– Фу, глупость какая!

– Никакой. Просто ты меня тоже поцеловала.

– Я ж говорю, глупость.

– Могу объяснить, почему целуют люди нашей цивилизации. Они тем самым хотят показать…

– Ликбез не нужен.

Лариса была несколько удивлена собой.

«А собственно, что произошло? Ничего особенного. Поцеловала спросонья. Даже если и не спросонья – ничего страшного. Что ж это – измена Стасу? Неужели то, что случилось дома у Валерия – без души, неожиданно, со зла, бездумно, бесчувственно, – измена? А то, что Станислав вот уже сколько времени ежевечерне не со мной, а в каком-то ином, ирреальном алкогольном мире, – это не измена?

Сейчас измена большая, более явная, и чувства и мысли больше занимает. Думаю все время… Но если только думаю – это еще не любовь. Еще не любовь, а уже измена. Переступила!.. Переступила случайно – и покатилась. Черный день какой-то. Ну во всем. Настраиваю себя: измена – не измена… Качусь! И сразу профессиональный прокол. Любовь как жизнь: пока она есть – надо тратить, все равно кончится. Пошлятина какая-то. Кончится. Обязательно. Жизнь кончится обязательно. И все-таки в основе интеллигентности – сдержанность. Нет сдержанности – нет интеллигентности. А любовь – страшно… Черт ее знает, куда заведет. Наверное, потому люди и блудят чаще без чувств, что любви трусят, боятся. И мне страшно. Надо пойти позвонить…

А Стас все теоретизирует: и по поводу алкоголя, и по поводу любви, и по поводу нашего совместного жительства.

А Коля? Все ж дело в Коле. Коля – главное. Мы-то уже отмерли. Мы должны показать ему, как жить достойно. Показали… Показали!..»

– Доктор, простите, можно мне вам вопрос задать?

– Пожалуйста.

«Мало того что в очереди, так еще и ночью. Разве нельзя было днем?»

– Вы простите меня, но вот отец сказал мне, что кровь у него в моче. Что бы это могло быть? Опасно?

– Возможно, и опасно. Надо исследовать. Я-то не могу сейчас ничего сказать. Причин много.

– А рак может быть?

– И рак может быть. Исследовать, исследовать надо…

– А если рак, то не поздно уже?

– Нельзя этого сказать. Не знаю. Пойдите к урологу.

– Спасибо. Значит, сказать отцу, чтоб к врачу пошел?

– Конечно. К урологу, – отрубила Лариса.

– Спасибо. Запишу сейчас.

Лариса подумала, что интеллигентнее быть более сдержанной. В одной из машин она увидела яркий фонарь, стоявший на передней панели, и женщину, которая продолжала что-то вязать. «Неужели все дни она здесь вяжет?» Из другой машины раздался крик: