— Тогда мы погибнем! — лаконично произнес Роске.

Паулюс медленно поднял взгляд ввалившихся глаз. Едва заметно пожал плечами.

— У нас нет выбора… Передайте своим солдатам мой самый сердечный привет. Скажите, что мы все едины в этом сражении. И если я могу сделать для вас что-то, хоть что-нибудь, непременно дайте мне знать.

Два часа спустя Паулюс отправил в Берлин телеграмму:

Нас отвезли на автомобиле-амфибии в Харьков и передали в батальон, расквартированный в Двинских казармах на склонах Новой Баварии [112] . Фельдфебель квартирмейстерской службы сразу же отправил нас на склад получить новое обмундирование и оружие; кладовщик сказал нам, что всех, прибывающих из Сталинграда, автоматически отправляют в эти казармы.

— Всех? — спросил Грегор. — Их что, много?

— Всего ничего. Каждую неделю появляются один-двое.

Мы спросили кладовщика о своей группе, но либо она действительно не проходила через эти казармы, либо ему велели помалкивать, так как он ответил, что ничего о ней не знает. Даже если он и видел их, то вряд ли бы сказал, потому что едва мы вернулись со склада, нам приказали явиться в гестапо для подробного допроса. Там повторилась та же история, что в НКВД. Никто не хотел верить, что мы говорим правду.

— Вот как! Говорите, пришли из Сталинграда? — спросил с легкой сардонической улыбкой на губах молодой, самоуверенный гауптштурмфюрер.

— Из Сталинграда, — ответил Грегор.

— Каким образом?

— Нас вывел генерал СС. Мы вышли большой группой, около восьмиста человек.

— Фамилия этого генерала?

— Аугсберг. Генерал Аугсберг.

Гауптштурмфюрер раздраженно полистал какие-то бумаги на письменном столе.

— Когда это было? Какого числа?

Мы с Грегором переглянулись и пожали плечами.

— Двадцать шестого или двадцать седьмого января, — предположил я.

— Понятно. — Он поднял на нас взгляд. — Значит, в Сталинграде все еще шли бои, когда генерал Аугсберг вас увел?

— Да — в одном-двух местах, — ответил я с простодушным видом. — Русские готовились атаковать наши позиции возле Нового театра и кладбища.

Гауптштурмфюрер улыбнулся при этих словах. Что-то записал на чистом листе бумаги и дружелюбно угостил нас сигаретами.

— Когда генерал уводил вас, никто не возражал? Ни один офицер?

Грегор покачал головой.

— Нет. Оставаться в Сталинграде было бессмысленно, русские легко одолевали нас. Удержать город мы никак не могли. Игра была окончена, мы хотели уйти оттуда.

— И продолжать сражаться в другом месте, — добавил я, смутно предчувствуя опасность. — Там, где мы принесли бы больше пользы.

— Участь Сталинграда была решена несколько месяцев назад, — пренебрежительно сказал Грегор.

— Конечно, конечно, — пробормотал гауптштурмфюрер, откинувшись на спинку стула и поигрывая зажигалкой. — Значит, генерал Аугсберг образовал группу, увел вас… и никто из ваших офицеров не возвысил голос в протесте?

— Насколько я знаю, нет, — неопределенно ответил Грегор.

— И однако генерал Аугсберг был для вас посторонним? Не вашим командиром?

— Видите ли… — Грегор пожал плечами. — Там образовалась неразбериха. Мы, в сущности, представляли собой остатки разбитых частей. Несколько человек из одной дивизии, несколько из другой… командовать было некому, пока не появился генерал Аугсберг и принял командование на себя.

— Он был таким человеком, — добавил я, — что все его приказы выполнялись. Беспрекословно.

— Но вы разве не понимали, что он приказывает вам дезертировать? — вкрадчиво спросил гауптштурмфюрер. — Должны ведь были понимать? У вас было оружие, боеприпасы, вас было восемьсот человек… очень мощная группа! Почему вы не остались сражаться с противником?

— Сражаться с противником? — повторил с недоуменным видом Грегор. — В этом не было смысла, нас били со всех сторон… в конце концов, мы просто выполняли приказ.

— Как всегда, — добавил я.

Гауптштурмфюрер поднялся. Вышел из-за стола, разминая ноги и поскрипывая высокими сапогами. Сурово оглядел нас.

— Вы должны были воспротивиться этому человеку. Возразить ему…

— Послушайте, — возразил я, — слышали вы когда-нибудь, чтобы солдат возражал генералу?

Гауптштурмфюрер явно не слышал. Он вернулся за стол, взял хлыст и принялся задумчиво похлопывать себя по ноге.