— Я укусила. Я укусила так сильно, и кровь потекла.

Даже в мерцающем свете свечей Молли увидела следы от укусов на мясистой части ладони, запекшуюся кровь.

— Я могу кусать, но не могу резать. Я могу кусать, и вот она, кровь, но их это не устроило, потому что мне велели порезаться.

Лавируя между стеклянными подсвечниками, Энджи двинулась к Молли, а Молли, вдоль стены, от нее.

Предлагая разбитую бутылку, горлышком вперед, Энджи настаивала, резко и зло: «Возьми и порежь меня».

— Нет. Положи бутылку на пол.

Безумные глаза налились печалью. Теплые, соленые слезы покатились по щекам. Злость мгновенно уступила место отчаянию и жалости к себе.

— Мое время на исходе. Он обещал подняться по лестнице, он обещал вернуться за мной.

— Кто?

— Он правит.

— Кто?

Глаза Энджи покраснели от слез.

— Он. Оно. Существо.

— Какое существо? — спросила Молли.

Горячие слезы смыли годы с лица Энджи Ботин, превратили ее в маленькую испуганную девочку.

— Существо. Существо с лицами на руках.

Больница Святой Марии из Вифлеема, открывшая свои двери в Лондоне в пятнадцатом веке, служила пристанищем для безумных и получила название Бедлам. Безумных там давно уже не держали, но теперь Бедлам появился вновь, только им стал весь мир, от полюса до полюса.

Может, существо с лицами на руках обреталось сейчас в подвале, нечто такое, что мог представить себе Гойя и нарисовать в часы черного отчаяния. А может, угроза существовала только в воображении Энджи Ботин. Настоящей была эта угроза или нет, у Энджи ее реальность сомнений не вызывала.

— Боюсь острого, я такая слабая, — продолжала она. — Всегда была слабой. Я хочу повиноваться, они ожидают повиновения, но я не могу порезать себя. Я могу кусать, но не могу резать.

Молли отступала, осторожно обходила подсвечники, словно колдунья, опасающаяся выйти за пределы начерченной ею защитной пентаграммы.

Энджи, наоборот, старалась приблизиться к ней, по-прежнему с разбитой бутылкой в руке.

— Возьми. Порежь меня, полосни. До того, как он вернется, — быстрый взгляд на дверь перед лестницей. Вновь на Молли. — Полосни меня, пока оно не вернулось злым.

Молли покачала головой:

— Нет. Положи бутылку на пол.

Но Энджи приближалась, и в ее голосе смешивались мольба и ярость:

— Разгляди во мне то, что ты ненавидишь. Чему завидуешь, чего боишься, разгляди все во мне, а потом порежь меня, порежь меня, ПОРЕЖЬ МЕНЯ!

Всегда владеющая собой, получившая прививку от ужаса еще в юном возрасте, Молли тем не менее почувствовала, как в ней что-то трескается, барьер, который никак не должен был сломаться, если она собиралась найти Касси, если собиралась спасти всех детей, которые нуждались в спасении.

На глаза навернулись слезы. Она моргнула, смахивая их, боясь, что слезы затуманят глаза и туман этот сделает ее уязвимой к Энджи, к тому, что заставило сорок человек спуститься в подвал, к существу с лицами на руках.

— Энджи… — У Молли перехватило дыхание. Обращалась она к запуганному ребенку, который жил в сердце этой женщины. — Что они с тобой сделали?

Даже в своем безумии Энджи узнала нежность, которая вызвала слезы на глазах Молли. Поняла смысл этих слов и отбросила разбитую бутылку, которая ударилась о дверцы лифта.

— Ну почему я до сих пор не умерла? — Энджи начало трясти, словно она только сейчас осознала, что стоит голая в холодной комнате. — Почему не умерла?

Молли опустила пистолет.

— Позволь мне вывести тебя отсюда.

Энджи с ужасом смотрела на открытую дверь, за которой находилась лестница в подвал.

— Оно идет.

Подойдя к самой двери в таверну, Молли сосредоточила внимание на том же дверном проеме, что и Энджи, вновь подняла пистолет.

Женщина плевать хотела на Касси, ее волновал только собственный страх, но Молли не отступалась:

— Девятилетняя девочка. Ты наверняка ее видела. Единственный ребенок, который здесь оставался.

Энджи Ботин начала уходить в пол, словно стояла на зыбучем песке.

«Инопланетные существа, обогнавшие нас в своем развитии на многие сотни тысячелетий, будут располагать техническими средствами, которые мы воспримем не как результат прикладной науки, а как что-то сверхъестественное, магическое».

Так сказал Нейл, цитируя какого-то писателя, работавшего в жанре научной фантастики, после случившегося в доме Корригана.