— Когда она кричит, у меня из рук все валится, — буркнул молодой страж.

— Поверь, кричит она гораздо слабее хизмов или лагов. [37] Вот когда те орут у тебя над ухом, сосредоточиться еще сложнее. Так что считай вопли Мириам бесплатной практикой.

— Вами она была тоже недовольна?

Я рассмеялся:

— Порой. Если это повысит твою уверенность в себе, знай, что к себе она берет лишь лучших из выпуска. Во всяком случае, тех, кого она таковыми считает. Раз ты здесь, значит, выбрали тебя не просто так. Ошибок в таких вопросах Мириам не допускает.

— Все равно я чувствую себя полной бездарностью, — мрачно сказал он. — В школе было легче.

— В школе, к сожалению, даются лишь базовые знания. Нужен хороший преподаватель, который сможет натаскать тебя для одиночного плавания. Не сомневайся, Мириам как раз из таких.

— Вы не любите ее, но сейчас защищаете и даже хвалите.

Я прищурился:

— Не скажу, что не люблю. Но у нас есть некоторые… расхождения во взглядах на жизнь, преподавание и отношения между людьми. Но я не могу не признать, что она хороший учитель, хотя и своеобразный. Сколько ты с ней?

— Уже полгода.

— Всего-то… Если продержишься рядом пять следующих лет, тебя спокойно можно будет спускать на большинство существующих темных душ.

— Спускать? Звучит, словно я собака.

— Все мы собаки из псарни Братства, и нас учат преследовать и травить опасного зверя. В этом нет ничего плохого.

— А если я не продержусь?

— Тогда всему научишься сам или умрешь.

Он призадумался над этим и сказал осторожно, понимая, что ступает на зыбкую почву:

— Вы ведь ушли от нее раньше, да? Я слышал об этом.

— Мне не хватило шести месяцев, — очень спокойно ответил я ему. — Не согласился с некоторыми… постановлениями моей учительницы и решил отправиться в одиночное плавание. Но тебе совершенно не следует повторять мои глупые поступки. Давай поспешим, нам пора.

Мы вдвоем направились за лошадьми. Карл ждал Мириам в воротах. Я оседлал изнывающего от нетерпения Вьюна, вывел его, заметив, что слуга с опаской отходит в сторону, проверил подковы, затем залез в седельные сумки:

— Нужна еще одна фляга воды, Тобиас. Сегодня слишком жарко.

Пока он выполнял поручение, ко мне подъехала Мириам:

— Надеюсь, мы сдвинемся с мертвой точки. У тебя врожденная способность привлекать неприятности. А именно это нам сейчас больше всего и нужно.

— Ну, спасибо.

— Приглядывай за моим учеником.

— И тебе удачной дороги, — попрощался я с ее спиной.

Из Лёгстера мы выехали через Оленьи ворота. Цыганский табор никуда не делся, в нем поставили еще один шатер, и, судя по всему, на поляне перед Королевской пущей собралось сотни две из кочевого народа. Вдоль дороги выстроились торговые лотки, возле них толкались горожане.

Возможно, цыган и не любили, слухи о них ходили самые разные, но свою нелюбовь всегда можно было приберечь на потом. Сейчас же горожане скупали специи, которых в таборе всегда было в достатке и по цене гораздо ниже, чем у других торговцев и тем более у Лавендуззского союза. Кроме пряностей здесь торговали яркими тканями и платками, бусами и браслетами из полудрагоценных камней, книгами и свитками (преимущественно ворованными), кривыми ножами с волчьими и конскими головами вместо набалдашников, ну и магическими и лжемагическими амулетами, разумеется, которые толкали из-под полы.

Также где-то здесь можно найти гадалку на картах или по руке или предсказывающую судьбу с помощью магического хрустального шара. Церковь такие фокусы не одобряет, но народ все равно валом валит. Каждый человек мечтает узнать о том, что ждет его в будущем.

На окраине поляны, рядом с Королевской пущей, шла продажа лошадей. Я заметил, по крайней мере, трех чистопородных скакунов ярко-рыжей масти, к которым присматривались мужчины в дворянской одежде. Здесь, как всегда, никто не спрашивал, откуда у цыган взялись столь прекрасные жеребцы и почему они отдают их по столь низкой цене.

Вьюн тут же привлек пристальное внимание нескольких продавцов, а один чернявый молодец в ярко-розовой рубахе с распахнутым воротом даже окликнул меня, интересуясь, сколько я хочу за коня, но ответа он не получил.

Любимца Кристины на моей памяти украсть пытались, по крайней мере, четырежды. Дважды конокрады поплатились за это жизнью, даже не успев понять, что произошло. Еще дважды его увели, но он каждый раз возвращался, не проходило и часу, весь в человеческой крови и в самом дурном из своих лошадиных настроений.