Воцарилось молчание — только потрескивали дрова в костре, да слышались негромкие разговоры бойцов.

Вдруг около одного костра сверкнула яркая вспышка, и раздался громкий хлопок.

— Что еще за фокусы? — пробормотал Харан, и зашагал туда, где заметил вспышку. Сохранять направление было нетрудно — от костра, где раздался хлопок, слышалась такая забористая ругань, что писари из Столицы, составлявшие разные словари, удавились бы от зависти, услышь они хоть десятую долю того, что извергали луженые глотки пехотинцев. Судя по голосу, особенно надрывался Бородач — десятник из второй пехотной полусотни.

— Что случилось? — спросил Харан, подойдя к костру.

Ругань мгновенно смолкла, а перед Хараном вытянулся рослый пехотинец. Как он и предполагал, это был Бородач. Вот только…

— Что у тебя с лицом, Бородач?

— Да я же говорю, — снова заорал было пехотинец, но, вспомнив, что перед ним командир, сбавил голос. — Да я же говорю, этот баран, — каким-то чудесным образом, не меняя положения тела, он отвесил затрещину стоявшему рядом бойцу с простоватым лицом, — грибочков принес пожарить. Я их к костру, а они возьми да взорвись… И все мне в рожу…

Лицо у него и впрямь было обожжено, а от густой бороды, которой Бородач и был обязан своим прозвищем, осталось лишь несколько клочков.

— Ну-ка, — вмешался Энвальт, протолкавшись через толпу сбежавшихся отовсюду бойцов. — Дайте-ка мне взглянуть на эти грибы…

Бородач протянул магу гриб. Он был светло-серым и круглым, как детский тряпичный мячик.

Энвальт понюхал гриб, осторожно отломил небольшой кусочек, тщательно разжевал его, издал какой-то странный звук вроде «ухм-м», и сплюнул образовавшуюся кашицу. Потом проковырял в грибе дырочку, и перевернул его. В подставленную ковшиком ладонь посыпалось что-то, напоминающее тонкую темную пыль.

— Почему ты решил, что эти грибы можно есть? — повернулся он к солдату, которому Бородач залепил «леща».

— Да у нас в деревне мы завсегда их ели, — вытаращив глаза, сказал парень. — Это же пузырцы, они страсть какие вкусные, особенно если со сметаной их…

— Сам ты… пузырец, — прошипел Бородач, осторожно дотрагиваясь до обожженного лица. — Вот гляди у меня, покажу я тебе грибочки со сметаной — век помнить будешь.

— Никакие это не пузырцы, — покачал головой Энвальт. — Похожи они, спору нет. Только на самом-то деле это гриб-огневик. Вот уж не думал, что они в этих краях растут. Где ты их нашел?

— Там, рядом с болотом возле холма, где орешника много — там их целая полянка.

— Целая полянка, говоришь? Славно…, — сказал маг. — Отойдите-ка все в сторону.

Подождав, пока пехотинцы последуют его совету, он отступил на шаг назад, а потом бросил гриб в ямку, где горел костер.

Снова грохнуло, да так, что из костра выбросило несколько небольших поленьев и множество углей. В вышину медленно поплыл клуб густого белого дыма.

— Вот я покажу тебе грибочки, — снова сказал Бородач, с нехорошим прищуром глядя на незадачливого грибника.

Энвальт и Харан переглянулись.

— Похоже, я знаю, как не допустить отправки лазутчиков, — продолжил Энвальт начатый чуть ранее разговор.

— Я тоже, — сказал Харан, и в первый раз за вечер улыбнулся.

Как это нередко бывает, враг появился неожиданно. Просто в один момент из пелены тумана показался передовой отряд — легкие пехотинцы-разведчики, в коротких кольчугах или куртках из вываренной кожи с нашитыми костяными пластинками. Завидев рогатки, преграждающие им путь, разведчики остановились, и тут же двое из них снова скрылись в тумане — наверняка отправились с донесением к командиру.

Разведчиков было немного, всего десятка два — но несколько минут спустя из тумана быстрым походным шагом начали выходить основные силы противника.

Это уже были совсем не легковооруженные бойцы — костяк вражеских войск составляла тяжелая лигиррийская пехота. Их сопровождали застрельщики, вооруженные лишь дротиками и небольшими кожаными щитами. Последние казались не слишком серьезным противником, но даже застрельщиков было пять сотен — в два с половиной раза больше, чем имел под своим командованием бойцов Харан.

Опершись на меч, Харан считал появлявшиеся из тумана штандарты. Пять, десять… двадцать бронзовых волчьих голов на длинных древках — значки «копий», в каждом из которых было по две сотни бойцов. И пять небольших треугольных знамен с нарисованными на них кошачьими глазами, которые несли застрельщики. Итого четыре тысячи тяжелой пехоты, плюс пять сотен застрельщиков. Чуть меньше, чем они ожидали, но все равно больше чем достаточно. К счастью, не было видно ни пращников, ни лучников — лигиррийцы всегда больше полагались на меч, чем на стрелу или пращную пулю. Но зато в ближнем бою мало кто мог с ним сравниться, и когда лигиррийцы добирались до противника, от того чаще всего оставались рожки да ножки. А иногда не оставалось и этого.