Биной признавал, что негодование Горы было вполне обоснованным. Впервые за все годы их дружбы между ними произошла действительно серьезная размолвка. И сейчас, идя домой унылой дождливой ночью, под небом, затянутым грозовыми тучами, прислушиваясь к редким раскатам грома, Биной ощущал на сердце страшную тяжесть. Ему казалось, что жизнь его вышла из привычной колеи и устремилась в каком-то новом направлении. Во мраке этой ночи их пути разошлись. Гора пошел одной дорогой, а он, Биной, — другой.

Угроза разрыва усиливает любовь. Сейчас, когда дружбе Биноя и Горы был нанесен первый серьезный удар, Биной понял, как крепко привязан он к Горе, как горячо любит его.

Биной пришел домой. Мрак, окутавший его жилище, показался ему особенно непроглядным, а безлюдный дом особенно пустым, и он совсем было собрался тотчас же пойти к Горе, но решил, что сегодня им будет трудно понять друг друга, и улегся спать.

Встав утром, Биной почувствовал себя легко и свободно. Вчерашние сомнения и тревоги показались ему совершенно беспочвенными. Почему, собственно, он решил, что дружба с Горой и знакомство с семьей Пореша несовместимы? Он даже улыбнулся при воспоминании о том, что пережил и передумал за ночь. Накинув на плечи чадор, Биной вышел из дому и быстро зашагал к Горе.

Гора в это время сидел внизу и читал газету. Из окна он видел, как Биной шел по улице, но, когда тот вошел в комнату, он даже не поднял глаз. Биной подошел к другу и, не говоря ни слова, взял у него из рук газету.

— Ты, видимо, путаешь меня с кем-то другим, — заметил Гора холодно, — ведь я — Гоурмохон, индуист, у которого тьма всяких предрассудков.

— Нет, это ты путаешь меня с кем-то, я — Биной, человек с не меньшим количеством предрассудков, — друг этого самого Гоурмохона.

— Беда в том, что Гоурмохон неисправим: он не считает нужным извиняться перед кем бы то ни было за свои предрассудки.

— И Биной точно такой же. Только он избегает навязывать кому бы то ни было свои предрассудки.

Слово за слово, между друзьями завязался горячий спор, и соседям не потребовалось много времени, чтобы понять, что это встретились Гора с Биноем.

— Почему, когда я спросил тебя в прошлый раз, ты сказал, что никогда не был у Пореша-бабу?

— Потому что я никогда прежде и не бывал там. Вчера я первый раз переступил их порог.

— Что-то мне сдается, что ты, как Абхиманью [29] — туда переступить порог сумеешь, а вот обратно вряд ли.

— Может быть. Такой уж у меня характер. Мне не легко расставаться с теми, кого я полюбил и к кому испытываю уважение. Тебе ведь должна быть знакома эта черта моего характера?

— Значит, ты собираешься продолжать свои посещения?

— Почему только я? Ты ведь не каменный, тоже можешь двигаться.

— Я могу пойти, но я вернусь, — сказал Гора, — а вот по некоторым признакам мне кажется, что ты предпочтешь остаться там навсегда. Кстати, как понравился тебе чай?

— Горьковат.

— Так зачем же…

— Если бы я отказался, горький осадок остался бы у кого-то еще.

— По-твоему, значит, в отношениях между людьми самое главное вежливость?

— Не всегда. Только, видишь ли, Гора, когда законы общества приходят в столкновение с велениями сердца…

Взбешенный Гора не дал Биною договорить.

— Сердца?! — прогремел он. — Ты не считаешься с обществом, поэтому его законы и вступают на каждом шагу в столкновение с твоим сердцем. Если бы ты сознавал, какие тяжелые последствия влечет за собой любой удар, нанесенный обществу, ты постыдился бы говорить о своем сердце. Тебе неприятна мысль, что ты можешь как-то обидеть дочерей Пореша, а мне больно при мысли, что из-за всякого пустяка ты, не задумываясь, готов оскорбить целое общество.

— Ну, знаешь, Гора, — запротестовал Биной. — Если общество видит оскорбление в том, что кто-то из его членов выпьет чашку чаю, это уж слишком. Оберегать страну от подобных оскорблений — значит ослаблять ее и делать неспособной к сопротивлению.

— Все эти доводы, милый мой, мне хорошо известны, — ответил Гора. — Я ведь не окончательный дурак. Но в данном случае они неуместны. Когда больной ребенок отказывается принимать лекарство, мать сама пьет его — хочет утешить дитя мыслью, что оба они страдают одинаково. Ее толкает на это любовь к ребенку. А когда этой любви нет, никакие доводы — пусть самые разумные — не убедят ребенка, потому что он не будет чувствовать внутренней связи с матерью. Чашка чаю — ерунда. Меня глубоко оскорбляет то, что ты так легко смотришь на свои обязанности по отношению к обществу. Не пить чая и огорчить дочерей Пореша-бабу — это еще не самое большое горе. Самое важное для нас теперь — духовно сблизиться со своим народом, а тогда будет очень просто решить вопрос — пить или не пить чай.

— Похоже на то, что мне долго придется ждать второй чашки.

— Не вижу, почему бы ждать этого пришлось долго, — ответил Гора. — Знаешь, Биной, я не понимаю, почему ты так настойчиво цепляешься за меня. По-моему, пришло время тебе покончить с нашей дружбой, а заодно и со всеми обычаями индуистской общины, которые тебя раздражают! Иначе ты можешь обидеть дочерей Пореша.

В эту минуту в комнату вошел Обинаш. Это был верный последователь Горы, слепо веривший каждому его слову. Беда только, что мысли Горы преломлялись в его ограниченном умишке, и, рассказывая о них всем и каждому, он умудрялся опошлить их до неузнаваемости. И тем не менее многие люди, не понимавшие Гору, отлично понимали Обинаша и не скупились на похвалы его выступлениям.