— Ты сам не знаешь, что ты говоришь: император не может убить своего сына.

— Если он меня убьет в приступе злобы, угрызения совести отравят ему всю оставшуюся жизнь. Он не сможет даже презирать меня.

— Ты говорил об этом с Гальдаром?

— Он считает, что мое намерение созрело слишком поздно и что напоминает скорее самоубийство от безысходности. Он сказал еще, что героизм оправдывается разве что примером, который он подает остальным. Однако, если ему верить, о моем поступке не узнает никто. Разговор будет идти при закрытых дверях, и ни один посторонний не услышит моих слов.

— Он прав.

— Но мне кажется, что разгневанным богам нужна жертва. И не белый телец, а королевский сын.

— Откуда у тебя такие мысли?

— Когда борешься с болезнью, а жизнь и смерть соперничают во власти над твоим телом, ум становится более острым, более чувствительным. И небеса, и весь мир, клянусь тебе, Дора, исполнены зловещих знаков!

— Ум становится более острым или погружается в отчаяние, лихорадка порождает мнительность.

— Выслушай меня. С некоторых пор в поведении отца заметны стали несомненные признаки бешенства. Последствия будут ужасны. Если он убьет меня…

— Ну вот, опять! У тебя это навязчивая идея?

— Может быть, эта смерть откроет ему глаза. Может быть, она наставит его на истинный путь?

— Короче, тебе хочется быть жертвой. Я восхищаюсь тобой. Однако я поговорю с императором прежде, чем ты его увидишь. Я считаю необходимым предупредить его.

— Я запрещаю тебе это!.. Дора, сестра моя, если ты любишь меня, не лишай меня единственной возможности оправдаться перед моей совестью. Уже столько дней во мне тайно зреет это намерение. Не мешай мне, прошу тебя.

— Ты все еще дрожишь!

— Мне очень страшно, признаюсь тебе. Я боюсь прежде всего собственной слабости. Но душа моя не нарушит своего долга.

Дора на эти слова ответила лишь улыбкой. Она опустила занавески носилок и подозвала стражников. Процессия тронулась, сопровождаемая безмолвными черными воинами. Они пересекали холмы и долины, засаженные рядами апельсиновых деревьев. Чайки сновали туда-сюда в ясном утреннем небе. Наконец показались внешние рвы Посейдониса и засверкало оружие часовых.

Дора не смогла выполнить своего намерения. Как только они вступили под своды дворца, Нод появился со своей свитой на вершине лестницы. Он схватил сына за руку и ввел его в покои. Все заметили удовольствие и радость, написанные на его лице при виде выздоровевшего принца.

— Наконец-то, — повторял он, — наконец-то ты здесь! Милое дитя, как мне тебя не хватало, как я за тебя беспокоился!

И пока за ними не закрылась тяжелая дверь, был слышен его смех, смех счастливого человека, а не демона, увенчанного короной. Энох, раздосадованный тем, что ему не пришлось присутствовать при этой «знаменательной беседе», любезно расспрашивал Дору о путешествии. Его серые глаза то и дело с интересом останавливались на Гальдаре. «Как мне вести себя с тобой, вчерашний раб? Благосклонно? Ты слишком родовит, этим тебя не купишь. Держаться с тобой на равных? Или искать твоей дружбы? Но кто знает, будет ли твое влияние длительным и неизменным? К счастью, любезность не стоит ничего и ни к чему не обязывает… Но боги, как бледна Дора! Вот ведь еще новость!»

— Да, принцесса, — говорил он тем временем, — заботы тяготят нас. Нам некогда отдыхать. У нас даже нет времени вздохнуть. Однако я благодарю богов за то, что они сохранили мне достаточно сил и что я в моем возрасте могу принять посильное участие в этом великом, божественном начинании нашего императора.

Шепот раздавался вокруг них. Главной темой было здоровье принца. Придворные льстецы удивлялись его «свежему виду», «цветущему румянцу», «твердой походке».

— Разве можно было предположить такое быстрое излечение?

— Абсолютное излечение!

— Воскресение!

— А ведь еще и месяца не прошло!

— Наши медики превзошли самих себя.

— Друзья, не забывайте, что в его жилах течет кровь императора. У простого смертного не хватило бы на это сил.

Их внимательные глаза следили за дверью в глубине коридора. Минуты тянулись невероятно медленно. То, что они наконец увидели, поразило их: император, зовущий стражу, и его туника и нагрудник, залитые кровью. Они бросились к нему, но Нод жестом остановил их. Через минуту четверо «рыцарей-орлов» пронесли Доримаса. Лицо его изменилось до неузнаваемости. На полу за ним оставались красноватые пятна.

Энох похолодевшими пальцами тронул Гальдара за плечо.

— Господин, — прошептал он, — я лично распоряжусь, чтобы тебя разместили со всеми удобствами. Твои желания — закон для меня.

Для торжеств в честь Посейдона Дора заняла место на золотых носилках брата, украшенных плюмажем, с золотым куполом над балдахином. Накануне на всех улицах и перекрестках Посейдониса были расклеены объявления, гласившие:

«…Прославленный и благородный принц Доримас не сможет присутствовать на торжествах из-за ранения. Божественные знаки будут ему вручены позднее. Его сестра, прославленная и благородная принцесса Дора, примет их вместо него, на нее будут возложены также обязанности временной правительницы страны и вручена большая государственная печать, поскольку наш божественный император, отец народов, взял на себя руководство экспедицией. Прославленная и благородная принцесса примет, кроме того, присягу высших офицеров и сановников империи, как светских, так и духовных…»