Вернулись Готлиб и Симония. Все взгляды мгновенно, непроизвольно притянулись к тихой красоте юной девушки. Как она мила была в простом сером, с розовой прошвой платье, в белоснежном фартучке и столь же белом чепце.

– Дом, – вполголоса сказал Робин. – Уют. Единственное, чего просит душа и чего не может быть при нашей работе.

– Как знать, – так же вполголоса откликнулся я. – Придёт к тебе внезапно любовь. Вот как к Готлибу с Симонией. И заведёшь дом, уют, друзей-соседей.

Симония, улыбнувшись на мои слова, насыпала на чисто вымытый стол холм муки и, набив в него яиц, принялась быстро и волшебно-умело замешивать тесто.

– Любовь у меня была, – угрюмо продолжил разговор Робин. – Точнее сказать, и сейчас есть. Но я от неё отказался.

Я удивлённо на него посмотрел.

– Мы ещё в цирке полюбили друг друга, я и Анна. Старались заработать денег на собственное хозяйство. Но я был очень ловок и очень силён среди прочих гимнастов. Это увидел однажды пришедший на представление Вайер. И сманил меня этой жгучей, этой манящей, этой такой мужской работой.

– И она… Анна… Вышла замуж за другого?

– О нет! Хотя я сильно просил её об этом! Но она ответила, что дождётся одного из двух: или меня, или смерти. Работает белошвейкой, комнатку снимает у хороших хозяев. А я пятнадцать лет уже люблю её одну, и несколько раз почти решался взять отставку у Вайера и прийти к ней. Так меня к ней тянуло, так тянуло…

– И – что?

– И – выдержал. Остался с бойцами.

– Где же она сейчас?

– Здесь. В Плимуте.

– Сколько тебе сейчас лет? – спросил я, немного подумав.

– Тридцать три, – ответил он, подтверждая кивком.

– А Анне?

– Тридцать.

– Скажи, Робин. Вот ты служил Вайеру. Теперь, кажется, будешь служить мне или Джеку. Но если у тебя есть выбор – Богу служить или человеку, как ты можешь выбирать человека?!

– А как я могу служить Богу? – непонимающе уставился на меня Робин.

– Очень просто, брат. Любовь – это Бог.

И, взглянув на вышедшего из дома своего порученца, громко сказал:

– Джек!

Он быстро приблизился.

– Деньги с тобой?

Он немедленно вынул портфунт. Я взял полную, сколько поместилось, горсть монет и протянул их Робину. Он машинально подставил ладонь, и я со звоном всыпал в неё золото.

– Сейчас, в эту минуту. Иди к Анне. Если у неё есть долги – заплати. Возьми её и приведи сюда. Как будущую жену. Это приказ.

– Вы… Увольняете меня со службы?

– Напротив. Я намерен поручить тебе такую службу, в которой жена жизненно необходима. Ступай.

– Но… – Стремительно шагнув, он остановился.
– … Это слишком много! – и приподнял руку с монетами. – На это если не половину города, то уж небольшую улицу можно купить, точно. Слишком много!

– Свадебный подарок от меня. Да ступай же!

Робин на ходу ссыпал монеты в карман, обогнул карету и за ней, невидимый, тихо стукнул створкой ворот.

– В точности как с Анной-Луизой, – донёсся до меня такой знакомый, такой родной голос.

Бэнсон стоял в проёме двери и улыбался. Раскрасневшийся от горячей воды. В новой, мешком на нём сидящей одежде. Пулевой шрам на его щеке взялся симпатичными, какими-то детскими лучиками.

– А чем Робин хуже Луиса? – радостно сказал я ему.

Мы прошли мимо стульев и устроились на скамье – я, Ярослав, Бэнсон, Джек, Робинсон. Но Джек быстро переставил один стул, поклоном указал мне на него, и я сел, отдаваясь традиции, в торце стола.

– В бочонках – порох, – на всякий случай сообщил я.

– Это славно, – нервно хохотнул Джек. – На чём же ещё сидеть джентльмену удачи, как не на порохе?!

– Порох – как верный пёс, – сказал Ярослав. – Если он чужой – представляет опасность. Если твой – то привносит в обстоятельства жизни уверенность и надёжность.

Тихо и мирно расположились мы, рассеянно наблюдая, как изящные, тонкие и в то же время крепкие, приученные к труду руки Симонии, обтянутые, как бальными перчатками, белой мукой, лепят клёцки. Рассеянно посматривали на огонь, разложенный Готлибом под котлом, на стэйки, промазанные перцем и солью и приготовляемые к выкладыванию на букан, на русских матросов и бойцов Джека, занимающихся дровами, водой, мыльными комнатами, наблюдением за окрестностями, переноской в подземелье оружия, лошадьми…

– Как же удалось получить такой мощный документ? – спросил я у Робинсона.

– Я вместе с Давидом был на приёме у короля, – кивнув, принялся рассказывать Робинсон. – Только мало что помню – так был оглушён осознанием этого невероятного факта. Тяжесть властной торжественности – словно каменная плита придавила и не давала дышать. В словах это выразить невозможно. Я даже не помню лица Георга. А помню только гулкий под высоченными потолками голос Давида. Давид вызнал, что при дворе известен случай с кошмарным убийством в Плимуте некоего горбуна Крэка, в каретах которого следствие насчитало более полусотни отверстий от пуль. Более полусотни! И Давид преподнёс дело так, что местные власти в Плимуте «назначили» виновником этого убийства всего лишь одного человека, Бэна Бэнсона. Который массивностью фигуры и чудовищной силой мог быть, точно, сопряжён с каким угодно убийством, но никак не мог один сделать то, что совершил, несомненно, разбойный отряд из как минимум двадцати пяти человек. И кроме того: фактически он только что вернулся из плавания по южным морям, где сделал удивительную находку – скопление раковин с чёрным жемчугом. И, уже после ареста, сумел передать этот редчайший и драгоценнейший жемчуг тому, кому и вёз в подарок: своему королю. Так что помилование было подписано в тот же день.