Я шагнул и порывисто обнял его.

– Какое счастье, Давид, что я тебя встретил! Что бы я без тебя делал?

– Нет, Томас. Это я что бы делал без своих мальчишек.

Он грустно улыбнулся и также обнял меня.

– Вот что, Давид. Этими торговыми цифрами я всё равно заниматься не буду. Моя стихия – люди, и я хочу видеть себя среди людей. А вот мой юный работник Дэйл, – он, кажется, имеет к этому и способность, и склонность. Возьми его к себе, обучи всему, что сейчас рассказывал мне.

– Сколько ему лет?

– Шестнадцать.

– Где он сейчас?

– Взял у меня триста фунтов и поехал в Лондон покупать пилораму.

– Один?!

– Один.

Давид помолчал. Покивал головой, воздев брови. Сказал:

– Если такой фокус у мальчишки получится, возьмусь обучить его всем торговым тайнам.

Мы пожали друг другу руки, и он, махнув вознице, пошёл рядом с медленно двинувшимся в Бристоль сыром.

Я повернулся к Эвелин.

– Доброе утро, милая.

– Доброе утро, милый. Знаешь, я совсем не ожидала, что в нашей новой спальне мне приснится такой странный сон!

– Странный сон?

– Очень. Сон-предсказание. Я не решаюсь даже сказать вслух, а, наверное, напишу и запечатаю в конверте. Надпишу на нём дату, а когда она наступит, ты этот конверт откроешь. Хорошо?

– Хорошо!

Я ласково улыбнулся жене, кивнул, и она кивнула в ответ, отступая на шажок и тем прекращая беседу, поскольку увидела, как и я, что приближается, размеренно переступая кривоватыми самурайскими ногами, неподражаемо деловитый Тай.

– Доброе утро, мой волшебный фонарщик, – поприветствовал я его.

– Доброе утро, мастер, – «невидимка» церемонно поклонился в ответ.

С жёлтым неподвижным, как у куклы, лицом, пригласил меня следовать за ним. Я с нетерпением зашагал рядом: там, где появляется этот невозмутимый японец, – открываются изумляющие чудеса.

Мы проследовали сквозь каретный цейхгауз, потом сквозь лесной склад, в котором разгружали брёвна с очередного воза. Пришли в будущую лесопильню. Здесь Тай тихо остановился и вытащил из стены заранее обёрнутый им (чтобы не стукнул) своей курткой камень. Заглянув в дыру, освободил место и пригласил взглянуть. Я подошёл, осторожно, приняв условие скрытности, посмотрел в проём. Большой двор пирамидальной формы. Справа, возле узкой стены пирамиды – большая гончарная печь. А слева, в самом центре расширяющегося ко входу двора, чернела свежераскопанная яма. Возле неё азартно и бестолково суетились и сами землекопы: рыжий вьюн Чарли; взрослый, но очень маленького роста Баллин; и неизменно хмурый горбун. Хотя землекопы эти дела непосредственно с землёй не имели. Вся их задача была в том, чтобы неотступно заглядывать в яму и уворачиваться от вылетающей из неё лопаты. А работу производил почти по пояс ушедший в землю послушный силач Тёха.

– Там что-то есть? – шёпотом спросил я японца.

– Есть, мастер, – утвердительно ответил он.

– Но они-то как определили? Линза в земле? Небольшой провал?

Он кивнул.

– Они следили за мной. Всё время, куда бы ни шёл. Прятались за углами. Думали, я не вижу. И вот я здесь страшно удивлялся, подпрыгивал. Палочку воткнул и ушёл.

Мы вышли в лесопильню.

– Что будем делать? – спросил я его.

– Подождём, – резанул меня взгляд узких, с неразличимой эмоцией, глаз. – Без денег, без окриков, делают трудную работу. Пусть делают. Достанут спрятанное – тогда посмотрим.

Мы вернулись к почти уже опустошённому возу. Я непроизвольно очень глубоко вздохнул. Почти половина тех штабелей, что мы с Давидом увидели недавно в порту, находилась теперь здесь. Я передёрнул плечами. Бесценные, длинные брёвна. Без сучков, с нулевым сгоном. Дуб, сосна, кедр, клён, липа. С воза как раз скатили последнее бревно, и оно, гулко вскрикнув, пало и покатилось по горке предшественниц. Дивный, ни с чем не сравнимый звук ударившегося о землю древесного ствола пролетел в высоком длинном цейхгаузе. И вместе со звуком этим я уловил отдалённый говорок:

– Вот этот юноша? Это он самый?

– Он и есть. Мистер Шервуд.

От стоявшей возле горки брёвен группки людей отделился и неуверенно подошёл важный, судя по манерам, и неизвестный мне человек.

– Прошу прощения за беспокойство, – вышколенно, почти нараспев произнёс он, – не имею ли я удовольствие говорить с бароном Шервудом?

– К вашим услугам, – сделал я полупоклон.

– Джордж Лэнгли, пайщик лесоторговой компании «Бристольский лес». Правление компании поручило мне умолять барона Шервуда о продаже нам привезённого ему леса в объёме наивозможном…

– Подождите-ка. Это что же, я разговариваю с владельцем «Бристольского леса»? Того самого, который за совершенно грабительские цены поставляет дерево для моей столярной мастерской в Бристоле?

– Прекрасная мастерская! И превосходная мебель!

– Но цены? Мне жена рассказывала – семьдесят восемь процентов себестоимости мебели составляет только цена за ваше дерево. Я не вполне понимаю, что это значит, но мой друг Давид Дёдли сказал однажды по этому поводу одно только слово: «грабёж».