Шрифт:
– Мама, мама, что? Тебе плохо? Ты меня слышишь? – Лариска рядом, и Тамарка подскочила, и обе трясут за руки, за плечи, и встревоженные морды Тони-Мирона на втором плане, и громадный цвета черных вишен полуэллипс за их плечами, и вверх рогами голубой серп над головой, и хлебно-медовый запах цветущих деревьев, невидимых в темноте, и шуршание мягких крыльев за мембраной, и легкое подрагивание пола в такт далеким многотонным шагам, и возвращение в собственное я из ниоткуда – это восхитительно. Никто не знает по-настоящему, как это восхитительно…
– Нет, все хорошо, устала, надо поспать, поспать… – Язык послушен, и довольно. Довольно на сегодня. – И вам – спать. Всем спать.
– Правильно, – издалека говорит Тони-Мирон, – только примите снотворное, а то проснетесь среди ночи, ночи же здесь длинные, что будете делать тогда?..
– Примем-примем, – говорит язык, – да мы и без снотворного…
– Ни-ни, – Тони-Мирон машет в воздухе огромным, как баллон, пальчиком, – у Пандоры свои странности, без снотворного никак не можно…
У нас тоже свои прибабахи, хочется сказать языку, но Аля укрощает его и отправляет в конуру, и позволяет девчонкам взять себя под локотки и вести, вести, вести, дорога дальняя, а ночка лунная, три луны, и в темноте, далеко-далеко, Тони-Мирон переговаривается сам с собой и говорит сам себе, думая, что его не слышат: это инсайт. И, соглашаясь сам с собой, кивает.
Уже в вертолете, описывая прощальный круг над желтым квадратом с пестрой букашкой глайдера на краю и тремя игрушечными человечками, отбрасывающими неприятно длинные тени, Аля почувствовала, как ее отпускает что-то, не имеющее названия и места приложения, но сильное, четкое и цепляющее. Будто вырывались с корнем проросшие в тело – ночью, неслышно – нити.
Свобода, – возникло слово.
– А он тебе понравился, – ехидно сказала Лариска. – Я видела, как ты на него смотрела.
– Ну и что? – Аля тряхнула головой, сбрасывая с глаз мешающую прядь. – Мало ли кто мне нравился?
– Нет, он хороший, – встряла Тамарка. – Только все время о чем-то думает.
– Он знает много, – сказала Лариска. – И так хорошо все объясняет. Я вот не понимала, как время может быть многомерным…
– Это вы что – в школе проходите? – изумилась Аля.
– Интерметтивный курс, – важно и непонятно объяснила Лариска.
– С ума сойти, – сказала Аля. Давно – в прошлой жизни – Камилл пытался втолковать Ламондуа, Прозоровскому и ей, соплячке (подвернувшейся случайно), именно это: многомерность времени. Потом Камилл ушел. Розовый и потный, Ламондуа водил пальцем по столу, потом, не поднимая глаз, буркнул: «Как думаешь, Лев, возьмут нас в зоопарк?» – «Меня возьмут», – сказал Прозоровский.
Славное было время…
И вдруг она вспомнила. Не мысль, не картина всплыли, нет – тень, привкус, полузвук… но из тех славных времен. Аля цыкнула на девчонок и осторожно, чтобы не сбиться, стала притрагиваться к тому, о чем вспоминала только что. Прозоровский… нет. Зоопарк… нет. Ламондуа… н-нет… кажется, нет. Камилл…
Камилл.
Вот оно: Аля только-только начала работать в Гутенберговском центре, и кто-то – Амет-хан? – несколько раз приглашал Камилла на консультации, и раза два Камилл на эти приглашения отзывался; а запросы, вынуждавшие Амет-хана скручиваться в тугой жгут, исходили от некоего Попова… и вообще бытовала фразочка: «Работать на Попова» – то есть искать и находить нечто такое, о чем все давно забыли либо никогда не знали. Для Али Попов был чистой абстракцией…
Проверим. Амет-хан стар, но бодр.
Джунгли кончились, начались предгорья, изумрудные холмы, муаровые луга, и через десять минут внизу, на берегу озера Ахерон, возникла ярко-оранжевая перекошенная буква "Ф" – посадочная площадка курорта Оз-на-Пандоре. Аля запросила разрешение на посадку и заказала срочный сеанс нуль-связи с Землей, с номером – и она по памяти назвала номер Амет-хана. Никто не помешал ей садиться, она приткнула вертолет в отведенный ей сектор, торопливо выбралась сама и подстраховала выпрыгивающих девчонок. Земля была удивительно прочной и надежной – только сейчас Аля поняла, что во время полета страшно боялась… чего? Непонятно. Кажется, не хотелось признаваться себе, чего именно она боялась.
Даже ноги подгибаются…
Амет-хан пил кофе. По этому нельзя было судить, какое вокруг него время суток: Амет-хан пил кофе всегда. Обрадовался он Але или нет, тоже был неясно: лицо Амет-хана всегда было непроницаемо, как лицо индейского вождя. Он внимательно Алю выслушал и ответил: да, в шестьдесят первом году появился такой чрезвычайно активный абонент с полным доступом КОМКОНа. Лично Горбовский следил, чтобы его обслуживали с максимальной эффективностью. Как понял сам Амет-хан, Попов был контактером – хотя с кем именно он вступал в контакт, осталось для него неизвестным. Эта эпопея продолжалась шесть лет со все нарастающей интенсивностью информобмена, а потом внезапно оборвалась. Амет-хан слышал краем уха о некоей странной катастрофе, в которой Попов не то погиб, не то пропал без вести. Как Але должно быть известно, кодекс информистов запрещает им интересоваться личностями и судьбами абонентов. Поэтому лучше всего обратиться в БВИ. До свидания, Александра.
До свидания…
В БВИ… Поповых – миллионы. Формальных данных она не знает. Хотя… он же был абонентом с Полным допуском! А таких единицы.
Але повезло: на абоненте дежурила Дайна. Без лишних слов она вызвала архив шестьдесят первого года, Поповых много, но ни одного с допуском КОМКОНа, Станислав Игоревич есть, но ему девяносто восемь лет… То же самое – в архивах шестьдесят второго, шестьдесят третьего… Я же помню, был такой! – растерянно сказала Дайна. – Мы же на него пахали, как землеройки. – Спасибо, Дайна, я все поняла, – сказала Аля и отключилась.