Шрифт:
Наконец Жиль избавился от надоевшего кляпа, челюсти буквально сводило от боли, губы пересохли, хотелось пить. Но, увы… Он встал и прошёлся несколько раз по темнице, глаза постепенно привыкали к сумраку. И вот окончательно придя в себя, он почувствовал запах гниения. О, этот смрадный аромат испорченного мяса, был ему прекрасно знаком!
Жиль, уже различая в темноте предметы, увидел страшную картину: на стене висел истлевший труп женщины. При жизни, она, вероятно, была блондинкой, потому как остатки светлых волос свешивались на её костлявую грудь.
Узника затошнило и чуть не вырвало. В довершении всей этой ужасной картины, Жиль различил, как из груди несчастной появилась мордочка крысы…
Он не выдержал: голова закружилась, ком подкатил к горлу, затем низверглись рвотные массы, распространяя в удушливом помещении ещё более отвратительный запах.
Сколько прошло времени, Жиль не знал, очнувшись на гнилой соломе в мрачной вонючей темнице, в соседстве с иссохшим трупом. Пытаясь сесть, он неожиданно нащупал рукой нечто холодное. При ближайшем рассмотрении, это нечто оказалось серебряным крестом, изрядно потемневшим от времени, размером примерно в пядь [39] . Как он сюда попал и сколько пролежал в куче гнилой соломы и человеческих отходов, можно было только предполагать.
39
Пядь – ладонь взрослого мужчины.
– Теперь я смогу сделать кинжал… Я им просто так не дамся… – решил Жиль, осматривая стены темницы, пытаясь найти выступающий камень, дабы заточить о него основание креста.
Поздно вечером, после захода солнца, когда церковные колокола пробили вечернюю зарю, Рене де Шаперон и его слуга, Фернандо Сигуэнса, достигли ворот монастыря Святого Доминика, что недалеко от Шоле.
Рене подъехал к воротам и трижды, как это принято, постучал специальным медным кольцом, торчащим из них, дабы привратник-монах услышал, что прибыли гости или паломники.
Смотровое оконце тотчас отворилось.
– Кто вы? По какому делу? – поинтересовался монах.
– Я – Рене де Шаперон! Со мной профессор алхимии, приглашённый настоятелем Арманом.
Ворота открылись, путники проследовали во внутренний монастырский двор. Рене и профессор спешились, конюх-монах принял лошадь и мула на своё попечение.
Рене, проведший в этих стенах всё детство и юность до восемнадцати лет, прекрасно знал, что монахи не спят, так как предстоит ещё отстоять вечерню [40] . Он вошёл в привычный трапезный зал, по спине пробежал холодок, но более – ничего.
40
Примерно двенадцать часов ночи или чуть позже в зависимости от времени года.
«Почему в Рош-сюр-Мен у меня было чувство, словно кто-то подгонял в Шоле? И вот я здесь… Я ничего не чувствую. А что я вообще должен чувствовать? В монастыре я прожил всю жизнь, эти стены стали мне родными, хоть я и посещал время от времени отца… Кстати как он? Надо завтра его навестить… Почему я сразу не отправился к нему?»
На последний вопрос Рене не успел дать ответа. В зал вошёл настоятель Арман.
– О, Рене де Шаперон! Рад видеть тебя, мой дорогой друг! Приятно возвратиться в родные стены? – настоятель обнял прелата.
Рене невольно отпрянул, его обдало холодом…
– Да почти два года не был я в монастыре? Здесь всё по-прежнему?
– Конечно, можешь не сомневаться. Только отец Климентий скончался прошлой зимой от старости. Ты его помнишь?
– Да, славный был человек.
– А это кто с тобой? Привратник доложил, что якобы прибыл профессор Фернандо Сигуэнса.
Тот поклонился.
– Да святой отец, как только получил ваше приглашение, то непременно решил его принять, после некоторой заминки…
Настоятель внимательно посмотрел на профессора и продолжил мысль:
– Которая стоила обритой головы. Уж не в подземелье ли ратуши Сомюра вы лишились своих волос?
Фернандо замялся, не зная, что ответить. Рене пришёл ему на помощь.
– Вы, как всегда, проницательны, настоятель. Могу заверить вас, что профессор – истинный католик и не имеет отношения к тёмным силам. Ведь знание металлов и природных элементов не является ересью! Не так ли?
Настоятель кивнул.
– Истинно так, сын мой. Прошу вас потрапезничать после долгой дороги. Да, и твоя келья, Рене, свободна.
Рене улыбнулся.
– Я буду рад навестить дорогие мне стены. А мой сундук всё ещё цел?
– Конечно. Ты наёдёшь в келье всё так, как и оставил два года назад. Профессора же я размещу в другом помещении.
Рене совершил чудовищное усилие, дабы не выдать своё любопытство и недоумение по поводу внезапно возникшего у настоятеля интереса к алхимии. Тот в свою очередь, словно прочитав мысли собеседника, сказал:
– Ты удивлён моей тягой к алхимии?
– Откровенно говоря, – немного… – признался Рене.