– Ясно, – сказал Лепешев. – Что ж, будем считать, что твое мнение было решающим.

– Не понял, – сказал Вебер.

– Аллергия к технике, – сказал Лепешев. – Не к людям.

– Ну и что?

– Парашют.

Вебер, присвистнув, выразительно покрутил пальцем у виска.

– Почему? – удивился Лепешев. – Вполне логично.

– Ну, знаешь, – вздохнул Вебер. – Никогда бы не подумал, что ты такой легкомысленный.

– Ты говоришь совсем как моя бабушка. «Ах, какой ты легкомысленный!» – передразнил его Лепешев. – Даже интонация та же.

– Нет, в самом деле, додумался… Ты бы еще по веревочке захотел спуститься. А как обратно? По бобовому стебельку? Как Мюнхгаузен?

– Думаю, для эглеанцев такой стебелек – не проблема. Эрни, дружище, мы с тобой одним выстрелом угрохаем всех зайцев в округе. Подтвердим теорию аллергии – раз. Установим территориальный контакт – два, не дадим свернуть экспедицию, и это, по-моему, самое главное сейчас. Хотя нет, все главное.

– Говоришь, подтвердим… А вдруг нет?

– Ты же в курсе моих обстоятельств. Не так уж многим я рискую.

– Всего лишь жизнью, – фыркнул Вебер.

– Моя жизнь – что хочу, то и делаю, – возразил Лепешев.

– Нет, – решительно сказал Вебер. – Хватит мне покойников на этой планете. Не пущу.

– Эрни, – проникновенно сказал Лепешев, – ты себе не представляешь, какие у меня полномочия. Я сам не знал, что такие бывают. Понимаешь, я имею право принимать на месте любые решения и любыми средствами настаивать на их выполнении. У меня даже где-то пистолет есть. Хочешь, поищу?

– Иди ты со своим пистолетом… шантажист. У меня, кстати, тоже есть. Вот как устроим на станции пальбу… Знаешь что, давай вместе, а? У меня этих парашютов…

– Нет, – сказал Лепешев, – я первый придумал, я первый и пойду. Тут уж, брат, приоритет мой.

– Может быть, как-нибудь по-другому? – сказал Вебер просительно. – Боюсь я за тебя, Женька.

– Эрни, старик, ты знаешь, до чего я не люблю говорить красивые слова, – сказал Лепешев. – Но тут иначе не получится… Понимаешь, я всю жизнь мечтал об этом мире. Грезил им. Видел его во сне. С самого детства, честное слово. Понимаешь, я так хотел рисовать, а у меня никогда не получалось… Он весь остался во мне, этот мой мир. И вдруг оказалось, что он есть и наяву… Я очень хочу туда попасть. Никогда в жизни я не хотел ничего так, как этого.

Вебер долго молчал, опустив голову.

– Сволочь ты, – неожиданно сказал он. – Вечно ты думаешь только о себе…

Модуль погасил орбитальную скорость на границе атмосферы и падал теперь на планету вертикально, притормаживая себя малой тягой вспомогательных двигателей. На высоте пятнадцати километров двигатели смолкли, и перед Лепешевым распахнулся люк. «Давай!» – крикнул пилот. Лепешев в последний раз набрал полную грудь холодного, пахнущего металлом кислорода, на секунду замер, придерживаясь обеими руками за края люка, потом взялся за кольцо парашюта и, сильно оттолкнувшись, бросился в тугой, сразу обнявший его встречный поток…