Мне кажется, Шилов слишком заботился о сытости своего желудка.

— И это не случайно, Саша, — в задумчивости произнес Невзоров. — Шилов больше не собирался воевать. Поэтому его интересовала картошка… Как же вы доехали? Как встретили вас родные?

— Проснулся Шилов, когда солнце светило в зашторенное окно вагона и поезд застучал на стрелках.

— Что за станция? — спросил он пассажиров, которые растянулись с багажом вдоль вагона и готовились к выходу.

— Котлас.

— Вставай, Саша, приехали. — Он стал собирать вещи.

Поезд остановился. Ступив ногой на землю отцов, мы

с волнением вышли на перрон и подошли к тому месту, где год назад, отправляясь на фронт, получили родительское благословение на ратные подвиги.

— Куда пойдем?

— В зал ожидания.

Я перевел взгляд на здание вокзала и не узнал его. Построенное в начале века по шаблонному проекту незатейливого архитектора, оно показалось намного ниже, чем в прошлом году, и почернело.

— Почему вокзал черный? — спросил и Шилов, которому, как и мне, померещилось одно и то же.

— Не знаю. Какая-то сажа.

Его коптил воркутинской угольной пылью втрое увеличившимся локомотивный парк, потому что к этому времени наша тупиковая станция превратилась в крупный узел и центр Печорской железной дороги.

Зашли в зал ожидания. Из буфета потянуло застарелой треской, из которой готовилось первое и второе блюдо. В комнате для раненых обратились к дежурной с последними талонами и попросили их отоварить.

Позавтракав, мы походили по городу и к двенадцати дня направились к речному порту в надежде уехать на катерах, прибывших из-за реки за грузом для запани. У пригородного дебаркадера встретили знакомого моториста Щукина, который поднимался вверх по ступенькам лестницы.

— Иван Иванович! — окликнул его Шилов. — Не узнаете?

Моторист обернулся на зов.

— А-а, — обрадовался старик и, растопырив по-птичьи руки, обнял нас. — С благополучным возвращением, ребята! По ранению?

— Так точно, Иван Иванович! На шесть месяцев.

— Идите на катер. Я мигом, накладную выпишу, — и засеменил к пристани.

Мы поднялись на катер. Разговорились с грузчиками и не заметили, как появился Иван Иванович и заскочил в рубку:

— Поехали, ребята! Поднимай трап.

Торкавший двигатель вздрогнул, зазвенел на больших оборотах, и катер стремительно понесся к запани, рассекая голубую гладь Малой Двины. Покачиваясь на волнах, мы любовались родной природой и, зачарованные, не могли оторвать глаз от прозрачной дымки, за которой угадывался наш хуторок.

Шилов открыл дверку, и свежий ветер ворвался в рубку.

— Заходите. Продует.

Зашли в рубку, разговорились, Щукин сообщил, что мой отец, Влас Иванович, ушел на фронт. Это известие меня огорчило. Я надеялся встретиться с отцом, побыть с ним под одной крышей хотя бы во время отпуска. И все напрасно. Не получилось…

— А мои как там маются? — с волнением спросил Шилов.

— Твои молодцом, — улыбнулся Иван Иванович и подмигнул мне. — Татьяна, как лошадь, бегает. Два огорода засадила.

— Как два?

— Свой и Власа Ивановича.

— Не покупает картошку? — посмотрел я на Шилова.

— Свою продает, — ответил Иван Иванович. — Мешками возит на базар. Девку замучила. Торговать заставляет… Вот какие у вас дела, Миша.

Шилову не понравилось, что этот человек с осуждением отзывается о его матери. Он хотел возразить Ивану Ивановичу, но катер причалил к берегу.

Поблагодарив Щукина, мы поднялись вверх и вышли на большак. Решили не спешить, потому что время рабочее и на двери Шиловых, наверняка замок.

— Слушай, Саша. А какое сегодня число?

— С утра было девятнадцатое. А что?

— Так сегодня воскресенье. Все дома, пошли.

Осторожно приступая на больную ногу, Шилов зашагал

по пыльной дороге печатая наконечником клюшки следы неизвестного досели существа. Я не поспевал за Шиловым. К счастью, нас догнала подвода с бидонами молока.

— Садитесь, солдатики, подвезу, — пригласила молочница. — Чьи будете?

Усаживаясь возле бидонов, мы назвали свои фамилии.

— Но-о, Серко! — хлестнула вожжой молочница и полюбопытствовала: — Не Татьяны Шиловой сынок?

— Татьяны, — улыбнулся Шилов. — А он — Власа Ивановича Ершова.

158

— Боже мой! Сколько Татьяне радости! — позавидовала молочница. — А мой уже не вернется. Похоронку получила, — и заплакала. — Нно-о, проклятущий.

У дома Сидельниковых мы соскочили с телеги, Шилов открыл калитку: