— У Татьяны Федоровны, — сказал Ершов, — остались от Василия именные часы — подарок Хаджи-Мурата. Шилов знал об этих часах и однажды выкрал их из сундука и принес в школу. Ребята окружили его и от любопытства пораскрывали рты, слушая, как часы тикают.

— Эй, ты, мордастый! — подошел к нему ученик старшей группы Пашка Косой, сын местного фотографа. — Давай меняться.

— Шутишь?

— Не шучу. Ты мне — часы, я тебе — фотоаппарат. Будешь мордочки девчонок снимать, чтоб поменьше кляузничали на тебя учителям.

— Э-э, нет, — оттолкнул его Шилов. — Мои часы лучше твоего аппарата.

— А я тебе еще в придачу — полтинник. Идет?

Шилов задумался.

— Идет, — согласился он.

— Не меняйся, — шепнул я ему. — Это награда. Память о твоем отце.

Шилов не послушал меня. Его соблазнили деньги, на которые можно купить леденцов, и после уроков сменял часы на фотоаппарат.

На третий день, в воскресенье, Татьяна Федоровна разбирала веники в козьей стайке и нашла обтянутый дерматином маленький ящик с задвижкой у тыльной стороны и со стеклянным глазком с передней.

— Откуда у тебя этот ящичек? — спросила Татьяна Федоровна, войдя в избу и застав нас с Шиловым за чтением "Зимовья на Студеной".

— Он, мама, папины часы променял, — выдала брата шестилетняя Валентина и показала ему язык.

— Какие часы?

— Из сундука.

Мать схватила старые вожжи, висевшие у голбца — и к сыну:

— Кому променял? Сказывай! Да не вздымай рыла.

Шилов молчал, искоса поглядывая на сестру и грозя

из-за спины кулаком.

— Какому-то Пашке Косому, — продолжала доносить Валентина.

— Кому? Пашке Косому?

— Мама-мама, у него полтинник. Он еще леденцы покупал в лавке. Сам сосал, а мне не дал ничуточки… Я плакала…

— Хватит, воронуха, ябедничать! — осадила ее мать. Это правда?

— Правда, — признался Шилов и, боясь наказания, сам рассказал матери о часах, которые променял Пашке Косому.

Видя, что в семье назревает гроза, я потихоньку юркнул в дверь и, оглядываясь, пробрался к себе на крыльцо.

Вслед за мной Татьяна Федоровна хлопнула калиткой и с фотоаппаратом в руках побежала в Губино. Вечером она вернулась с часами, и в доме началось что-то невообразимое. Я слышал со двора раздирающие душу вопли товарища и переживал за него. Шилов три дня не ходил в школу…

"Вот это уже начало того, что мне нужно, — подумал Невзоров и записал: — Избиение оскорбляет подростка, унижает его достоинство, делает скрытным, озлобленным, жестоким. Побуждает к преступным деяниям":

— А второй случай помните?

— Второй? Хорошо помню, — ответил Ершов и, сощурившись на старшего лейтенанта, вздохнул.

— Пожалуйста, Саша.

Ершов попросил разрешения закурить и начал рассказывать:

— Шилов сидел на заборе. Увидев меня у колодца с ведрами воды, спросил:

— А что если нам с лопатами сходить к осокорям?

Я поставил ведра и с непониманием посмотрел на Шилова:

— Зачем?

— Как зачем? Ведь там твою мать небесными стрелами убило.

— Ну и что?

— Куда они подевались?

Я сплюнул в сторону, стараясь попасть на подсыхающий цветок ромашки, и, с подозрением глядя на Шилова, предположительно ответил:

— Должно быть, в землю ушли.

— Я тоже так думаю, — сказал Шилов, довольный тем, что его мнения сходятся с моими мнениями. — Давай покопаемся. Авось, найдем хоть одну.

— А если они глубоко ушли?

— Не может быть. Земля там каменистая. Камня стрелой не проймешь. Он твердый. Стрела застрянет.

— Тогда пошли, — согласился я. — Интересно, какая она, стрела грома?

— Выкопаем — посмотришь.

Поставив перед собой сверхзадачу, мы взяли топор, лопаты, прихватили хлеба, пару луковиц, соли и лесной тропинкой, напрямик, отправились к Вондокурским лугам. Солнце уже клонило к западу, когда мы, усталые и голодные, пришли к трем осокорям.

— Не плохо бы перекусить, — посоветовал я. — У меня кишки ссыхаются.

— А у меня уже ссохлись. Больше не могу, — признался Шилов, доставая из-за пазухи сверток с ужином. Мы умяли ярушник, прикусывая луком и солью, и принялись за дело. Перевернули весь грунт у осокорей, натыкаясь на могучие корни деревьев, но огненных стрел грома так и не нашли.

— Наверно, глубоко в земле, — обливаясь потом, сказал Шилов. — У меня водяные волдыри на руках.

— У меня — тоже. Давай бросим. Может, стрел-то никаких и нет.

— Как нет? — насторожился Шилов.

— А вот так. Я слыхал от учеников старшей группы, что стрелы эти невидимые, электрические. Их в руки не возьмешь.