Тем временем Феоктиста обрыскала подружек и каждой нашептала, что Татьяну засадили в острог за убийство Параньки.

В конце второго дня, когда с вечерним пароходом приехал из города незнакомый сотрудник милиции, Татьяну Федоровну в третий раз вызвали на допрос и сообщили, что поступило медицинское заключение о смерти Параньки.

— С чего ж она богу душу отдала? — спросила Татьяна Федоровна.

Взяв со стола лист бумаги, сотрудник милиции зачитал, что Паранька умерла сама по себе, что смерть наступила в результате острой сердечной недостаточности и кровоизлияния в мозг при гипертоническом кризе.

— А я тут при чем? Меня-то почто мытарите?

Татьяна Федоровна, конечно же, ни при чем, и сотрудник милиции принес ей свои извинения и проводил ее к выходу.

Освободившись таким образом от милицейской братии и оказавшись невинной, как непорочная дева Мария, она почувствовала силу и перешла в наступление, чтобы оградить себя в будущем от коварных наветов, которых, естественно, ожидала в этот тяжелый для нее год.

Первой жертвой Татьяны Федоровны стала благоверная Данилыча Феоктиста. Увидев ее в обеденный перерыв у полевой сторожки, Татьяна Федоровна оскорбила ее, вынудив защищаться.

— Эй, ты, милицейская подстилка! — окликнула ее Татьяна Федоровна. — Почто шляешься среди честных людей, воздух портишь?

— А тебе какое дело, ведьма?

— Это я ведьма? — подбежала она к Феоктисте. — Слыхали, подруженьки, как она меня величает? Это в благодарность, что я не засадила ее в тюрьму за длинный язык. Ах, ты, старая дыра, дерюга домотканная! — и так хватила Феоктисту, что у нее вылетел последний зуб, и Феоктиста заголосила, сплюнула кровью и покачнулась, но все же устояла на ногах.

Клавдия Семеновна запокатывалась со смеху. За ней — остальные бабы, и Феоктиста, завывая, что заводная сирена, поплелась домой.

— Не надо бы по зубам, Татьяна, — сказала Клавдия Семеновна. — Как-никак, милицейская жена, хоть и невыносимая сплетница. Того и жди, Данилыч тебе статейку пропишет за рукоприкладство.

— Не пропишет, — уверяла Татьяна Федоровна. — Она не столько мне зла причинила, Клавдеюшка. Теперь попридержит поганый язык.

Дома Феоктиста накрыла стол, а сама не стала обедать. Дождалась Данилыча и пожаловалась ему не как мужу, а как участковому на его любовницу, которой-де давно пора укоротить руки.

— Уж не посчитала ли она тебе зубы? — с издевкой в голосе спросил беззастенчивый супруг и зло захохотал.

— У меня нечего считать, — заплакала Феоктиста. — Последний вышибла.

— Дельно! — съязвил Данилыч. — Я тебя предупреждал. Не послушала — пеняй на себя. Татьяна — женщина положительная и не потерпит напраслины. Это еще легко ты отделалась. Я ожидал худшего.

— Так накажи разбойницу!

— И не подумаю! — резонно сказал Данилыч. — Сама заварила кашу — сама и расхлебывай. Я тебе не защитник.

— Какой же ты участковый? — ткнула в глаза Феоктиста,

— если не можешь замолвить словечко за жену, заслонить ее от бандитской руки?

Данилыч злобно покосился на Феоктисту и ударил кулаком по столу:

— Довольно прятаться за моей спиной! Не прикидывайся милицейской святошей и не позорь меня. Закон для всех один. Напакостил — отвечай. Кто тебе позволил сеять сплетни? Спасибо скажи Татьяне, что не упекла тебя за решетку… Вот было бы потехи! Инспекторскую старуху за язык — в каталажку… Ты понимаешь, чем это пахнет?

Феоктиста замолчала. Наконец-то до нее дошло, что мужу не с руки защищать ее и принимать позор на свое честное имя… Но извиниться перед Татьяной Федоровной Феоктиста наотрез отказалась. Ей стыдно было унижаться перед какой-то деревенской бабенкой да еще любовницей мужа…

Тогда Данилыч сам, встретив Татьяну Федоровну у конторы опытной станции, попросил прощения за недостойное поведение выжившей из ума старухи, а про выбитый зуб так ничего и не сказал.

— Ладно, Данилыч, — вздохнула Татьяна Федоровна.

— Старость не радость. Бог ей судья, твоей женушке.

Слова Татьяны Федоровны пришлись по душе Данилычу. Он все более укреплялся доверием к этой женщине и не сомневался в ее порядочности. Правда, Татьяна Федоровна грубовата и за словом в карман не полезет, чтобы поразить своего противника. Но это не умаляло ее достоинства. '

Однако в мире нет ничего постоянного. Все изменяется, в том числе и человеческие отношения. Это Данилыч испытал на себе.

Не прошло и недели, как он снова столкнулся с Татьяной Федоровной, и вера в ее порядочность пошатнулась. Данилыч и не подозревал, что эта женщина двуликая, как Янус. Одна Татьяна Федоровна в разговоре с ним — несмешливая, гордая, зубастая, умеющая за себя постоять. Другая — скрытая от глаз Данилыча дома, в семье