Шрифт:
— Нет, не то что дым, а вы покупаете табак..
В это время в двери влетел Филипп.
— Это про что, про что? — спросил он, запыхавшись.
— Да стой, тут уж есть речь, — отмахнул рукой пожилой.
— Или вот спички, — продолжала Наденька. — Вот дайте коробку спичек.
— А вот, пожалуйте, — молодой парнишка вскочил и совал коробочку из-за Наденькиной спины.
Наденька показывала на бандероль — парнишки встали и все смотрели, будто не видали раньше этой привычной наклейки на коробке.
— Так, так. Вот и скажи ты! — ободрял Наденьку пожилой. Наденька говорила про керосин, про сахар.
— А мы вприкуску, — сказал в стол рыжий рабочий, — с нас не заработаешь.
На кровати хихикнули. Филипп оглянулся назад — ишь, мол, щенки. А потом, наклонясь к столу, чтоб видеть через Наденьку рыжего, Филипп сразу горячо заговорил, будто копил спор до времени:
— А это разве дело? А? А в деревне и вовсе без сахару, так, палец пососал — и ладно. Так это что? Это справедливо? Тебе объясняет товарищ, что это дерут с людей…
— Нет, — сказала Наденька, — вот в этом-то и дело. Пусть даже очень мало едят сахара, каждый, каждый. Но их сотня миллионов, миллионов, а такого количества не съесть богатым, пусть они…
— Пускай зубы себе проедят на этом сахаре, — помогал Филипп, — пусть себе в ноздрю пихают, коли в глотку не лезет
— Все равно. — продолжала Наденька. В это время на кровати послышалось бормотание. Филипп досадливо обернулся — опять?
— Вам что-нибудь не ясно? — сказала Наденька. — Вы спрашивайте, пожалуйста.
— Да так, он тут с глупостями.
— Что? Пожалуйста, — настаивала Наденька и совсем повернулась к молодым.
— Да не к делу вовсе, — говорил парнишка, что совал давеча спички. — Так, глупости.
Другой смотрел в пол, свесив вихры на лоб.
— Вы говорите! — Наденька ждала.
— Да говори, что там, — сказал Филипп. Парнишка бросил голову вверх:
— Да вот говорит: спроси ее, пусть скажет, есть Бог или нет?
— Во тебе богов цельный угол, — и Филипп протянул пятерню к божнице, — выбирай себе любого, волоки домой хоть в мешке.
— Об этом мы поговорим, — сказала Наденька. В это время все обратили внимание: из коридора кричал женский голос.
— Что ж, говорю, самовар-то возьмете? Кипит, говорю, самосильно.
Оба парнишки пружиной дернулись с кровати и бросились весело в коридор.
Филипп принес посуду и баранки.
Когда рыжий стал щипать на мелкие кусочки сахар, сосед, смеясь, сказал на весь стол:
— Ты что это, уж в гроб казну загнать хочешь?
Наденька не знала: пить ей вприкуску или положить кусок в чашку.
Филипп ложечкой плюхнул Наденьке большой кусок, расплескал на блюдечко.
На цепочке
МИМО Наденьки просунулась рука, и молодой парнишка, ухмыляясь, сказал:
— Нам бы сюда пару бубликов и того… косвенного бы баночку.
Все рассмеялись. Что-то сразу раскупорилось, и все не в лад заговорили. Наденьке эти разговоры казались аплодисментами. Она скромно и важно прихлебывала чай.
— Да, чай не чай, — говорил рыжий, наклоняясь к блюдцу, — а очищенную потребляем, — он подул в блюдечко, — и даже, сказать, здорово.
— А вот дал казне заработок, зато тебе квартира бесплатная, с казенным замком.
— А в перевыручку тебе еще в загривок всыпят, — пустил с кровати паренек.
— Да что, товарищи, обижаться на фараонов, да по пьяному делу, — сказал Филипп, сказал громко и повернулся боком к столу. Он размахивал руками, чуть не задевая Наденьку. — Фараон и есть фараон! Что он тебе — дядя крестный? А вот когда сам-то с нашего же брата и тут тебе под носом гадит, так это что же выходит?
Все смотрели на Филиппа.
— А что, — продолжал громко Филипп. — Возьми мастера. Да недалеко ходить, нашего хотя бы. Это тебе не косвенный, а прямо можно сказать — заноза и паразит трудящего человека.
— Да что ты «мастер, мастер», — сказал пожилой; он откинулся на стуле и прямо глянул на Филиппа. Он перестал улыбаться. — Мастер, ты говоришь. Это уж его дело такое. Убери ты этого мастера, пойдет, знаешь… да что говорить…
— Что говорить? — кричал Филипп. — А то, что зачем из человека кровь пить? Дом он себе построит из наших копеек-то?