Шрифт:
— Проходи! — И мотнул ножнами в сторону: резко и приказательно. — Проходи, говорю, — вполголоса рыкнул городовой.
Говор у ворот заглох. Башкин стоял, глядел в глаза городовому, сжимал в кармане носовой платок.
— Пшел! — крикнул в голос городовой и толкнул Башкина в плечо. Башкин споткнулся.
— Как вы смеете!
— А, ты еще рассказывать, твою в кости бабушку, — городовой поймал его за рукав, шагнул к воротам, как со щенком на веревке, и от кучки народу отстал дворник, он взял Башкина у локтя.
— Веди! — зло сказал городовой, и Башкин весь хлестнулся вперед и крикнул от боли меж лопаток.
— А!!!
— Молчи, молчи, ты! — хрипло шептал дворник. — Молчи лучше, а то целый не будешь.
Он вел его по мостовой быстрым шагом мимо темных домов, и пугливый свет мелькал в щелках окон.
Выл где-то холодным воем фабричный гудок, долго, без остановки, как от боли.
2-73
В УЧАСТКЕ за деревянным барьером — Виктор. В фуражке, в шинели, поверх шинели натуго пояс, ременный кушак, на кушаке кобура — в нем грузным камешком револьвер, две обоймы патронов. И шашку Виктор все время чувствовал у ноги. Слушал голоса и шепот. Ведут, ведут. Глухой топот по грязной мостовой. Вдруг крик: «Стой, стой, держи!» — залился свисток, и быстрый топот, дальше, дальше и дальше, свисток и крик… захлебнулся, и снова вскрик дикий и захлопнулся.
— Поймали. Видать, есть на нем что, того и текал, — сказал полутихо городовой от дверей. — Сказать, чтоб сюдой его вели? Виктор хмурился, и дыхание камнем стало в груди.
— Пусть… сюда.
Городовой с визгом приотворил дверь и крикнул вниз:
— Давай его сюдой!
И внизу от крыльца крикнули:
— В дежурную!
Виктор ждал и вот услышал: голоса, ругань стиснутая и дробные ноги; пыхтят на лестнице. Городовой отпахнул двери, и человека, без шапки, в порванном пальтишке, втолкнули. Он, двое городовых, красные, задохшиеся, тяжело топнули по грязному полу.
Человек еле стоял, ухватясь за барьер, рука тряслась, лицо было в грязи, и от этого нельзя было узнать, какой человек. Виктор выступил из-за барьера.
— Вели… а он… текать, сука! — городовой поправлял сбившуюся фуражку.
— Вы почему же… — начал Виктор. Но в это время ахнул вскрик со двора, отчаянный, последний, и Виктор дрогнул, стиснул зубы:
— Ты почему ж, сволочь, бежал? А? Бежал чего? Говори! Говори! Говори, сукин ты сын.
Человек отшатнулся, сощурил, съежил лицо.
— Говори! — рявкнул городовой и срыву, с размаху ударил человека в лицо. И тупо хлестнул кулак. Человек шатнулся, из носу пошла кровь. Человек открыл рот. Он не кричал и, задохнувшись, выпученными глазами смотрел на Вавича. — Молчит еще, стерва! — и городовой рванул арестованного за ухо, зло и с вывертом.
— А! у-у! — и человек вдруг заголосил, заревел в слезы, завыл испуганным тонким воем.
— Убью! — вдруг взвизгнул Вавич и бросился к человеку и не знал, что сделать, и вдруг крепкий голос стукнул сзади:
— Что тут у вас?
Все глянули, только человек дрожащей нотой выл и бил зубами.
Помощник пристава шел из канцелярии и твердо глядел черными глазами.
— Это что нюни распустил? Кто такой? Паспорт! Давай паспорт!
— Текал, — сказал городовой.
— Обыскать! И дать!
— Слушаю! — в один голос сказали городовой и Вавич. Помощник пристава поправил усы, крепкие, черные, и вышел. Слышно было, как он, не торопясь, стукал по ступенькам. Виктор ушел за барьер, городовые шарили, мяли человека — он всхлипывал. Виктор подошел к окну, подышал. Сел за стол, взял ручку — ручка дрожала, он кинул ее, встал.
— Руки подыми! Руки! — как на лошадь, покрикивали городовые.
Виктор ждал, чтобы скорей увели человека. Но в это время дверь визгнула — Виктор еле услышал ее за шумом мыслей — и длинный молодой человек вошел в дежурную, за ним в мокром тулупе дворник.
— Здесь-то зачем меня держать? — тонким фигурным голосом пропел молодой человек. — Я ведь не собираюсь бежать. Только вот ты не уходи никуда, голубчик, — и он закивал назидательно дворнику.
Виктор все еще тяжело переводил дух. Он подошел к барьеру и с расстановкой спросил:
— Что… тут… у вас?
— Останавливался и не слушал распоряженья, чтоб проходить, и на Успенской… городовой…
— Распоряжение известно? — спросил, нахмурясь, Вавич.
— Все распоряжения мне превосходно известны, даже о которых и вам неизвестно, дорогой мой надзиратель, — и молодой человек улыбался, улыбался нарочно.
— Вы эти улыбки к чертям! — и Вавич стукнул кулаком по барьеру. — Улыбочки! Почему стоял?.. Если известно.
— Не стоял, а стояли. Поняли-с! Сто-я-ли! И не кри-чите. Не кричите. Нужно прежде всего спокойствие… особенно в такое время. Знаете, надеюсь, какое теперь время?