Шрифт:
Белому Коню так нравилась забота, что он пригнулся и положил голову на плечо Никулина Ниоткудовича.
Никудин Ниоткудович, бормоча ласковые слова, надел на Белого Коня уздечку, и она пришлась ему впору.
— Вечером попробуем оседлать. Он привык по ночам гулять. Надо найти для Коня доброе русское слово. Скажем — Ивень.
— А что это?
— Иней.
— Правда, дедушка! Ивень! Ивень!
Даша радовалась, а положение у неё было, хоть плачь. Щёки подрастали не только вниз, но и вверх. Веки набрякли. От глаз остались одни щёлочки.
«Да! — подумала Даша. — В Зла-тоборье врушкой никак нельзя быть».
СРАЖЕНИЕ С КОЛДУНЬЕЙ
Луга пламенели разнотравьем. Все бабочки и мотыльки, все жуки и стрекозы, все пчёлы и шмели, все кузнечики и златоглазки ликовали под солнцем.
Вдруг Конь стал и ударил копытом оземь.
Луг, окружённый невысоким лесом, был влажный, торфянистый. Посреди луга стояла старая, почерневшая копна сена. Вокруг этой копны, бормоча и вскрикивая, согнувшись в три погибели, кружила бабка Завидуха и огарком лучины чертила колдовские круги. Бабка Завидуха была столь увлечена своим делом, что даже Белого Коня не увидела. Копна сена шевелилась, корчилась, что-то взвизгивало, взрыдывало. Едва концы третьего круга соединились, из копны вышли Серые. Кто они такие, Даша не знала. Рассмотреть хорошенько их было нельзя. Какие-то плоские, зыбкие, прерывистые, словно их ребёнок нарисовал.
— Ребята-бесенята, козлы и поросята, курята и маслята, улитки и ужи, служите мне несвято, служите, как свинята, не то я вас лопатой, метлою — от души! Шшш! Шшш! Шиш! — пискливым, дребезжащим голосом вскричала бабка Завидуха, и Серые кланялись, становились перед ней на голову, падали на бок.
— Ты — наша повелительница! — верещали они тонкими голосами! Укажи, кого нам съесть, на кого болезнь навесть.
— Ребята! — Глаза у бабки Завидухи стали зелёными, как у кошки. — Разберите избу Ннкудинову по брёвнышку. Поймайте его внучку, задайте внучке взбучку! Но главное — словите да приведите Белого Коня, Белого-Пребелого, белей которого не бывает. Повернулись Завидухины ребята к Завидухе спиной и стали перед Дашей и Белым её Конем, как стена, мордами разрисованная.
— Вот они! — завопила Завидуха. — Цапай их! Цапай!
Серая, с перекошенными мордами стена заструилась, поплыла, беря Коня и всадницу в кольцо.
Ивень заржал, встал на дыбы, скакнул!.. И Даша очутилась среди облаков. То были белые громады, и Белый Конь повел их за собою на серую мглу. Мгла стлалась навстречу серым ненастьем. В серых сумерках, словно боевые трубы, завывали пронизывающие до костей ветры. Это был враждебный Златоборью мир, и звуки он рождал враждебные. Даша оглянулась и увидела: из белых громад хлынули свето-ярые лучи. Ослепительно Белое воинство сошлось грудь в грудь с Серым нашествием, небо от неистового напора и противостояния брызнуло звёздами. Белый Конь изогнул шею по-лебединому, скакнул, как стрела с тетивы. Со всех четырёх его копыт сорвались молнии и ударили в самую жуть, где у Серых вместо сердца ворохтался клубок змей. Серое вспыхнуло малиновым, лопнуло, засвистало, и Даша очутилась на лугу перед копной прошлогоднего сена. Глянула в небо — ни единого серого пятнышка, а белая громада далеко на горизонте.
Бабка Завидуха улыбалась жалкой улыбкой и ещё более жалко кланялась.
— Какой коняшка хороший! — приговаривала она, подходя всё ближе и ближе. — Дедушкина внучка, дозволь хоть за уздечку подержаться.
Даша удивилась просьбе. Правду сказать, после небесного сражения она в себя не успела прийти. Да и Завидуха была уж такая немощная… Завидуха подошла совсем близко и вдруг удивилась:
— А что это у тебя под мышкой? Под мышкой у Даши была полынь от нечистой силы. Даша покраснела: одно дело, когда никто не видит златоборских затей, и совсем другое, когда ты на людях…
— Это просто так, — сказала Даша неправду, одновременно бросая полынь наземь. И тотчас — храп коня, звериные глаза, морды, несчастье…
Один волк держал Белого Коня за горло, два других схватили Дашу за ноги. Четвертый волк вцепился Коню в хвост. Пятый вскочил на круп, шестой подлез под брюхо, а седьмой, самый огромный, с кровавой пастью и белыми глазами, сидел на копне и смеялся над глупой девчонкой.
Даша попыталась вспомнить заклятье, которому ее научил дедушка, и не вспомнила. Ни словечка!
— Мы пропали! — сорвалось с Дашиного языка.
— Пропали, — сказал волк на копне человеческим голосом.
И тогда Даша закричала что было сил:
— Никудин Ниоткудович! Дее-дуууу-шкаа!
— Ха-ха! — сказал волн. — Отдавай Коня, не то и тебя сожрём.
— Де-дуу-шка! — снова закричала Даша, и вдруг волки брызнули в стороны, как мыши. Раздался посвист крыльев, стрекот сороки.
То мчалась по небу стая гусей. Бежал Никудин Ниоткудович и грозно размахивал Актом о нарушении в заповедной зоне.
Волки-мыши юркнули под копну. Бабка Завидуха, оседлала палку и стремглав умчалась за Певун-ручей.
НОЙ СОЛОМОНОВИЧ
Сияющий самовар распевал на столе коротенькие, как медвежий хвостик, песенки, и дедушка чаёвничал с незнакомым, удивительно кудрявым человеком. Кудрявые волосы стояли дыбом, кудрявая борода пыхала во все стороны, и только тонкие усы вьюнками загибались в правильные колечки.
Человек дул в блюдечко и болтал под столом одной ногой.