Когда самолет приземлился в Швехате, аэропорту Вены, она перезвонила Фрицу Веберу, и тот назвал ей имя и номер телефона районного инспектора, руководившего внешним наблюдением, который уже получил указание заняться ее делом.

Сержант Вальтер Хайслер не очень бойко разговаривал по-английски, но они сумели объясниться.

– Мы побывали в той гостинице, где Хартман активизировал свою кредитную карточку, – сообщил Хайслер. – Он остановился именно там.

Сержант действовал быстро. Это вселяло надежду.

– Отличная работа, – похвалила Анна. – А есть какие-нибудь шансы на то, что нам удастся отыскать автомобиль?

Похвала, похоже, пришлась Хайслеру по вкусу. Притом что объектом операции исследования был американец, и участие представителя американского правительства должно было избавить его от большей части бумажной тягомотины и решения проблем юрисдикции, с которыми обычно приходилось сталкиваться, когда он имел дело с подданными иных государств.

– Мы уже, как у вас говорится, прицепили ему хвост, – не без самодовольства сообщил Хайслер.

– Вы, наверно, разыгрываете меня. Как вам это удалось?

– Без особого труда. Как только мы выяснили, что он находится в гостинице, то поместили двух человек в газетный киоск напротив выхода. Они увидели, как он сел в арендованный автомобиль «Опель Вектра», и последовали за ним в Хитцинг, это район Вены.

– И что он там делает?

– Возможно, с кем-то встречается. Частный дом. Мы пытаемся выяснить, кто там живет.

– Удивительно. Фантастическая работа. – Она и на самом деле так считала.

– Благодарю вас, – бодро откликнулся австриец. – Если хотите, я заеду за вами в аэропорт?

Продолжавшаяся несколько минут светская беседа проходила довольно напряженно, поскольку Бен успел лишь наполовину обдумать свою легенду. Мифический Роберт Саймон руководил процветающей фирмой по управлению капиталовложениями, находившейся в Лос-Анджелесе, – Бен рассчитывал, что чем ближе будет его вымышленная профессия к настоящей, тем меньше шансов на то, что он допустит какой-нибудь серьезный промах, – и организовывал капиталовложения кинозвезд, магнатов недвижимости, миллиардеров из Силиконовой долины. Бен с ходу попросил извинения за то, что не может перечислить своих клиентов, в силу договоренностей о конфиденциальности, хотя одно-другое имя, которое хозяину, несомненно, знакомо, он мог бы назвать.

И все время он возвращался к одной и той же мысли: кто же этот человек, единственный наследник Герхарда Ленца, пользовавшегося очень дурной славой ученого и одного из руководителей некоей организации, именуемой «Сигма».

Болтая с Ленцами – все трое потягивали прекрасный арманьяк, – Бен украдкой осматривал гостиную. Она была обставлена удобной и красивой английской и французской антикварной мебелью. На стенах висели оправленные в позолоченные багетные рамы картины старых мастеров различных школ; каждая была освещена специальной лампой. На столике около дивана он заметил фотографии в серебряных рамках – по-видимому, семейные. Бросалось в глаза отсутствие каких бы то ни было изображений Ленца-старшего.

– Впрочем, хватит о моей работе, – сказал Бен. – Я хотел расспросить вас о «Фонде Ленца». Насколько я понимаю, его главная цель состоит в развитии изучения холокоста.

– Да, мы финансируем исторические исследования и поддерживаем израильские библиотеки, – с готовностью пояснил Юрген Ленц. – Мы даем много денег на борьбу против человеконенавистничества. Мы считаем, что чрезвычайно важно, чтобы австрийские школьники знали о преступлениях нацистов. Не забывайте, что многие из австрийцев приветствовали нацистов. Когда Гитлер приехал сюда в тридцатом году и произнес речь с балкона императорского дворца, его слушали огромные толпы, женщины плакали, глядя на такого великого человека. – Ленц вздохнул. – Это отвратительно.

– Но ваш отец… если вы позволите мне затронуть эту тему… – начал было Бен и умолк, не зная, что сказать дальше.

– Из истории хорошо известно, что мой отец был бесчеловечным, – прервал паузу Ленц. – Да, конечно, это правда. Он проводил ужасные, отвратительные эксперименты на заключенных в Аушвице, на детях…

– Надеюсь, вы извините меня, – сказала Ильзе Ленц, вставая с места. – Я не могу слушать разговоры о его отце, – пробормотала она и вышла из комнаты.

– Извини меня, дорогая, – произнес Ленц ей вслед и повернулся к Бену, который мучительно раздумывал, не допустил ли он фатальной ошибки. – Я не могу сердиться на нее за это. Она не обязана жить с этим наследством. Ее отец был убит на войне, когда она была еще ребенком.

– Прошу простить меня за то, что я начал этот разговор, – сказал Бен.

– Нет, нет, не переживайте. Вы затронули совершенно естественный вопрос. Я уверен, что это должно сильно удивлять американцев – сын печально знаменитого Герхарда Ленца посвящает свою жизнь тому, чтобы потратить деньги на изучение преступлений собственного отца. Но вы должны понять: те из нас, кому по случайности рождения пришлось бороться с судьбой – мы, дети самых высокопоставленных нацистов, – все мы ведем себя очень по-разному. Есть такие, как, скажем, Вольф Гесс, сын Рудольфа Гесса, которые тратят всю жизнь на то, чтобы обелить имена своих отцов. А есть и такие, кто стесняется своего происхождения и стремится к тому, чтобы извлечь из собственного смущения хоть какой-нибудь толк. Я родился слишком поздно для того, чтобы сохранить какие-то личные воспоминания об отце, но очень многие знали своих отцов только такими, какими они бывали дома, а не как людей Гитлера.