— А князь где же? — спросил Сергей Терентьевич.

— Князь в Москву поехал, все насчет революции хлопочет… — засмеялся Петр Николаевич. — А Станкевича увезла его Евгения Михайловна на теплые воды…

— О них знаю… — улыбнулся Сергей Терентьевич. — Он недавно прислал мне письмо: уговаривает меня не разрушать общины, не выходить на хутор, чтобы не сыграть в руку правительству… А кстати, что слышно о коммуне тамошней?

— Энергично налаживают дело… — отвечал Митрич. — Отсюда в коммуну поехал только Ваня Гвоздев, гимназист — вы, кажется, его встречали у меня? — Сонечка Чепелевецкая да дочь отца Федора из Княжого монастыря… Станкевичи отказались… Ну а у вас что новенького в Уланке?

— У нас все то же… — отвечал Сергей Терентьевич, и его оживление от встречи с приятелями сразу потухло. — И пить будем, и гулять будем, когда смерть придет, помирать будем…

— Ну, вы известный пессимист! — засмеялся Петр Николаевич. — Если бы мы все были так похоронно настроены, то хоть лавочку закрывай… А, Нина Георгиевна?

— Нет, лавочку закрывать я не согласна! Будем воевать… — улыбнулась та и еще уютнее пристроилась в уголке дивана на своем обычном месте.

— Я давно предлагаю вам, господа: приезжайте ко мне гостить по очереди… — сказал Сергей Терентьевич. — Должны же видеть хоть изредка настоящий народ! Поживет один кто-нибудь месяц-другой, потом другой приедет… Может быть, вы будете тогда помилостивее к моим статьям…

— Да нельзя же так пугать людей, батюшка! — воскликнул Петр Николаевич. — Вон вы земство в вашей статье о школах разделали так, что небу жарко… Это значит играть в руку тем, которые и так ведут против земства войну. Как же можем мы помогать им?

— Я не хочу никому помогать. Мы должны говорить только правду… — сказал Сергей Терентьевич. — Если земство ведет свои дела плохо, надо сказать это откровенно, а не прятать правды, которую все равно и не спрячешь. Я этой политики вашей никогда не понимал и не понимаю…

— Нельзя в нашем деле без политики!

— Лучшая политика — это правда!

Завязался длинный, горячий и бесплодный спор, который кончился тем, что чай у всех остыл и каждый остался при своем прежнем мнении.

— Самое тяжелое в жизни для меня — это то, господа, что вы не хотите видеть своего народа таким, каков он есть… — с горечью сказал Сергей Терентьевич. — Что я, враг ему, что ли? Зачем мне клеветать на него? Ведь я живу с ним вместе… Вот иду я на днях Медвежьей горой, где теперь Кузьма Лукич церковь строить начал… Прежде всего вы должны были видеть, что у нас делалось на закладке храма! Это был настоящий Содом и Гоморра…

— Слышали. Но при чем тут народ? Это бесится буржуазия со своими прихвостнями… — сказал Миша угрюмо.

— Народ принимал в этом самое горячее участие! — отвечал Сергей Терентьевич. — Но оставим это: ну, закладка там, обычай, ничего не поделаешь… Но вот еду я на днях из лесу и остановился посмотреть на работы: ведь от матерщины стон стоит вокруг, ведь без гнусной ругани он ни одного кирпича не положит! А ведь это храм Божий строится…

— Ну и что же? Просто поганая привычка, только и всего… — горячо возразил Евдоким Яковлевич. — А видали вы, как у нас Боголюбимую встречают в мае? Ведь в крестном ходе этой весной не меньше двухсот тысяч человек было!

— Так вот в этом-то и ужас! — воскликнул Сергей Терентьевич. — Он идет пешком сто верст, чтобы встретить Боголюбимую, а в тот же вечер нахлещется в трактире до скотского состояния и будет рассказывать про попов всякую похабщину, а у нас без гнусной ругани он двух кирпичей сложить не может. Ну не веришь, так и не верь, а веришь, так относись к своей вере с уважением! Вот я как-то читал, как строились в старину готические соборы в Европе: на дело это поднимался чуть не весь народ, многие давали зарок поста до окончания постройки, а каждый камень клали при пении прекрасных псалмов… Это понятно. Но строить церковь под матерное слово — этого я не понимаю! То есть я-то понимаю, но от этого понимания у меня волос дыбом становится. Мне делается так страшно, что я на край света бежать готов. В народе нашем нет теперь никаких устоев, никакой веры ни во что, у него в душе страшная пустыня, и я готов вам тысячи раз кричать: быть беде! Быть страшной беде! Как и когда сорвется это, я не знаю, но знаю одно: так продолжаться не может! Я не знаю, как объяснить это исторически, я не знаю, кто в этом ужасе виноват, но я кричу вам: быть большой беде!

Все — кроме Евгения Ивановича — с дружеской яростью напали на него, и снова закипел жаркий, но бесплодный спор, который опять ничем не кончился. Сергей Терентьевич безнадежно махнул рукой.

— Одно скажу вам, господа: вы опомнитесь когда-нибудь, но — будет поздно!

— Хорошо… — тихо сказал Евгений Иванович. — Допустим, что все это так, что вы правы. Что же делать?

— Не знаю. В этом-то и ужас, что не знаю… — с отчаянием сказал Сергей Терентьевич. — Задачи так огромны, а сил так мало, что не знаю, не знаю, что делать… А лично: или бежать на край света, или погибать…