— Я не думаю, чтобы кто-то придумал тут что умышленно, — сказал граф. — Это делается само собой больше… Может быть, что-нибудь маленькое и было, а один заметил и рассказал это по-своему, другой по-своему, третий опять по-своему да прибавил кое-чего, так оно и стало расти больше да больше… Люди любят интересные сказки не только в детском возрасте…

— Ловко… — раздумчиво проговорил Григорий. — Ну только вот ты давеча увильнул от ответу насчет Бога. Так ты уж уважь приятеля — в кои веки с умным человеком поговорить придется, — уважь, не финти… Что же это будет, если умные люди так от дела увиливать будут? Может, оттого и все непорядки идут, что вы про себя все таите… Такие же мы люди, граф… И мы не пальцем деланы… Ты уж уважь, поговори…

Граф, очень заинтересованный, с любопытством смотрел на него своими черными живыми глазами: мужик становился ему не только интересен, но и прямо симпатичен. Ясно было, что это совсем не простой жулик и авантюрист, о котором кричали газеты и все, кому не лень.

— Да ведь не потому уклоняюсь я от ответа, Григорий Ефимович, что это секрет какой-то… — сказал он. — А потому, что есть вещи, о которых трудно говорить людям разного… ну, образования, что ли… И есть вещи, о которых трудно говорить и вообще: это дело, так сказать, ну, личное достояние каждого, что ли…

— А я тебя прошу: не финти! — повторил настойчиво Григорий, глядя на графа в упор своими глубоко впавшими глазами. — А вот скажи мне и чтобы единым духом: веришь ли ты в Господа Бога, Творца небу и земли, да или нет? Небось, я никому не скажу… — наивно прибавил он.

Граф минуту поколебался. Но было очень интересно.

— Нет, в такого Бога я не верю… — сказал он с выжидательной улыбкой. — Но есть ведь и другой Бог…

— Какой?

— Да много их… Есть, например, люди, которые так называют то безличное духовное начало, которое… ну, составляет основу нашего бытия… что ли… — с большим затруднением подыскивая выражения, сказал граф. — Но другие, напротив, возражают, что это только их представление, что ли, идея… фантазия…

— Как домовой?

— Почти!.. — засмеялся граф.

— Значит, и тут достоверности полной нету, а кто так, кто эдак… — заключил Григорий задумчиво. — Вот это как раз то, что я и говорю: веры настоящей у людей теперь не стало совсем. Ни во что никто путем не верит… Все нарушилось… Ты не думай, я много ведь смолоду еще по людям шатался… по монастырям… по отшельникам всяким… Все высматривал, выспрашивал… Веры настоящей нету теперь…

— Ну, есть и такие, которые в свое крепко веруют…

— Нет, нету… Раньше вон столоверы наши за перстосложение живьем себя сжигали — это вот вера! А теперь этого нету…

— Как — нет? Да у вас вся Сибирь полна такими самосожигателями!

— Ты это что, про красных, что ли?

— Да.

— Пустое! — пренебрежительно махнул Григорий рукой. — Не только по монастырям, и по красным много я шатался, поговорить, как и что, разузнать. Нет, это все народ легкий… Прежде всего, как только соберутся, так сичас спорить давай и кажний свое отстаивает. А ежели правд много, то значит — нету правды никакой…

— Да для него-то это правда, раз он за нее жизнь свою сломал и в Сибири гниет…

— Нет, тут много игры ума… — упрямо отвечал Григорий. — И опять же и гордость большая: я ли, не я ли, Кузьма Сидор Иваныч… А сурьезной веры я там не нашел. Может, и верно, что есть такие, ну мне не попадались. Да и что толку, ежели вера, а ума нету? — своим особенным, скучливым тоном добавил он. — Из них толков не будет никаких…

— Да каких же толков вам, собственно, надо? — засмеялся граф. — Если свою собственную линию вести поумнее, то ничего, жить можно…

— Ну, чего там свою линию… — тоскливо сказал Григорий. — Ну ограчил вон ты за свое имение большие деньги, припрятал их куды-то, сидишь и трясешься над ними… Чаю стакана, и того гостю не предложил…

— Да я с величайшим удовольствием…

— А куды ты копишь? Зачем? И сам не знаешь… — не слушая его, продолжал Григорий. — У самого вон виски-то седые, наследников нету, а трясешься. Полно-ка, Миша, с собой не возьмешь! Еще годков пять, десять пропрыгаешь, а там на стол носом кверху, сгниешь, и всему конец. Так что же и трястись над дерьмом?

— Вам хорошо говорить-то, когда вы у источника всех благ земных стоите… — усмехнулся граф.

— А на кой пес они мне, эти блага твои земные? Кто что мне дает, я все раздаю: утром стюденту какому бедному, а вечером — цыганке хорошенькой. Пущай пользуются… Не стоит труда вожжаться… — сказал Григорий. — За все это человек от глупости хватается, а чтобы тут приманка какая была, ничего этого я не вижу. Скушно, скушно мне, Миша, вот что… Поедем хошь со мной к нам, в Тобольскую, на вольную волюшку! Рыбу ловить будем. Медом угощу… Вы здесь такого и не едали. Шибко у нас в Сибири цветы духовиты… А Федоровна моя пельменей тебе таких савостожит, что и тарелку-то съешь… Поедем!