Шрифт:
Для меня, унылой, одинокой схимницы-скромницы, такие мысли, конечно, верх неприличия! Тем более что Бертран ведет себя весьма пристойно и, не побоюсь этого слова, деловито. Еще днем он предупредил меня, чтобы я обязательно завесила окна и вообще держалась от них подальше. Я так и сделала. Однако сам он как раз не намерен держаться вдали от окон.
Получив свободу действий, Бертран выходит из ванной с биноклем и диктофоном, висящим на груди. Такая крутая экипировка моего франтоватого, веселого и лукавого знакомого меня не только изумляет, но даже повергает в некоторый ступор. А что намерен записывать Бертран на диктофон? Свои впечатления от наблюдений в бинокль?
К сожалению, Лизоньке не очень по нраву, что в нашу девичью, не побоюсь этого слова, спаленку вторгся какой-то мужчина – посторонний, не pere [18] ! Она ведет себя просто вызывающе, от ее возмущенных «А-яй! А-яй!» у меня звенит в ушах. Вроде бы дети кричат «Уа-уа!», во всяком случае, должны кричать, судя по художественной литературе. Лизочек почему-то ругается исключительно нехорошим словом «А-яй!», будто стыдит нас, взрослых, что не кормим ее, когда ей хочется, не берем на руки, купаем, промываем глазки, меняем памперсы… Вот и сейчас она меня стыдит – понятно, почему и за что!
18
Папа (фр. ).
А за что, кстати?! Я в одном конце комнаты, Бертран – в другом. Он на меня даже не смотрит, а, осторожно приоткрыв шторку, вглядывается в окно через свои окуляры. И что в этом дурного? Эх, Лизочек, какая ты ханжа, оказывается! Вся в меня!
Я начинаю привычно укачивать племяшку и напеваю:
Пела ночью мышка в норке:«Спи, мышонок, замолчи!Дам тебе я хлебной коркиИ огарочек свечи!»В ход пошла крутая классика. Лизочек внезапно умолкает, и до меня долетает бормотание Бертрана:
– …девять, четырнадцать, Лафайет, Мошар; девять, семь, Друо, Бове; девять, одиннадцать, Фрабург Монмартр, Сенешаль; двенадцать, Фрабург Сент-Антуан, Николя…
Лизочек снова заводит свое «А-яй!», и я спохватываюсь, что мое ошеломленное молчание затянулось.
Отвечает ей мышонок:«Голосок твой слишком тонок!Лучше, мама, не пищи,Ты мне няньку поищи!»Я пою, а сама размышляю. Это что за шифровку надиктовывает Бертран?! А впрочем, не такая уж шифровка… Лафайет, Друо, Фрабург Монмартр, Фрабург Сент-Антуан – это названия улиц. Кстати, Фрабург Сент-Антуан – это то самое Сент-Антуанское предместье, которое так часто упоминается в разных французских романах у Гюго, Дюма и всех прочих – прежде всего потому, что в этом предместье находилась знаменитая Бастилия, которую по камушку, по кирпичику растащили добрые парижане 14 июля 1789 года. Тогда это была окраина города. Теперь практически центр, нет, не всего Парижа, а 12-го района. Там стоит жуткий театр из стекла и бетона – что-то вроде филиала «Гранд-опера». Там рядом отличный рынок, куда я регулярно езжу…
Побежала мышка мать,Стала утку в няньки звать:«Приходи к нам, тетя утка,Нашу детку покачать!»Кстати! Вот разгадка некоторых цифр этой шифровки. Фрабург Сент-Антуан находится в 12-м районе, Фрабург Монмартр, улица Лафайет, Друо – в 9-м, мы тоже тут живем. Другие цифры, возможно, номера домов, потому что тут, в отличие от России, сначала называют номер дома, а уж потом – улицу. Мошар, Николя и эти, как их там, не помню, – наверное, фамилии каких-то людей.
Ай да я, молодец, хотя точнее будет сказать – молодица! Точнее, но не правильнее, и в этом одна из загадок великого и могучего русского языка.
Секундочку!.. А почему Бертран называл все эти цифры и фамилии? Просто так, ни с того ни с сего? Я пою, а он бормочет? Ну да, смотрит на улицу сквозь бинокль ночного видения и просто так бормо-о-очет…
Но ведь не на улице же он вычитал эти цифры и названия! А где?..
Внезапно Бертран резко оборачивается, а потом делает такое движение, как если бы решил броситься в окно. Шторы смыкаются за ним, а за моей спиной вдруг раздается скрип паркета.
Оборачиваюсь.
Маришка!
Господи боже…
Стала петь мышонку кошка:«Мяу-мяу, спи, мой крошка,Мяу-мяу, ляжем спать,Мяу-мяу, на кровать!»При чем тут кошка? Я сама не знаю, что бормочу, перепутала всех мышонкиных нянек, смотрю на сестру остановившимися глазами. Ой, что она сейчас скажет!.. Вот уж воистину а-яй!
– Я тебя напугала? – виновато спрашивает Маришка. – Извини, пожалуйста. Меня разбудила моя неспокойная совесть. Я же обещала взять сегодня Лизоньку к себе. Ты совсем замучилась, бедняжечка, еле стоишь! Давай сюда эту аяйку!
Сестра вынимает из моих окостенелых, будто крюки, рук малявку и чмокает в щеку:
– Ложись немедленно! Слышишь? Сию минуту в постель! Спокойной ночи.
И исчезает, оставив только эхо Лизонькиных воплей…
Прибежала мышка-мать,Поглядела на кровать,Ищет глупого мышонка,А мышонка не видать…Это я по инерции бормочу. От изумления и потрясения. Наверное, приговоренный к смерти, получивший неожиданное помилование на эшафоте, чувствует себя примерно так же.