– Не трудитесь, не тратьте слова, – отмахивается Дино. – Вам не понять, что такое фамильная честь. Вы обречены, вы и ваш спутник. Но я готов накануне смерти даровать вам прощение за все ваши злоумышления против меня, если вы откроете, где нашли дневник!

Ну да, черта тебе лысого. Ждите ответа!

– Неужели вам мало тех, кого вы уже убили? – бормочу я, словно по какому-то наитию. – Тех антикваров в квартале Друо… это же ваших рук дело, верно?

– Конечно, – важно кивает Дино. – Они не хотели сообщить мне, кому именно были проданы бюро работы Вернона и других мастеров, которые изготовили мебель для Мальмезона. Потом мы раздобыли адреса другим путем.

Знаю я этот путь… С помощью Бонифаса Фюре. Которого потом сунули в мусорный контейнер!

Кстати, не этот ли долговязый господин Дино был помощником «пирата» при «уборке мусора»? Помнится, униформа болталась на нем точно так же, как болтается элегантный пиджак. Или все-таки сюртук, если соблюдать исторические реалии?..

– Но теперь-то дневник у вас! – кричу я. – Зачем еще убивать? Зачем вам нужен человек, который купил это несчастное бюро?

– Всякий, кто прикоснулся к клевете, кто читал дневник Жизели де Лонгпре, должен умереть, – изрекает Дино, и я понимаю, что передо мной снова «типа в натуре» Талейран.

Господи боже! Не слишком ли много людей с раздвоением личности собралось сегодня на Марше-о-Вернэзон?!

Я не знаю, сколько было бы теперь лет князю Беневентскому, наверное, двести пятьдесят, никак не меньше, но для своего преклонного возраста он весьма проворен. Я и моргнуть не успеваю, как в его руке появляется пистолет, направленный на меня.

– Вы что, собираетесь стрелять прямо в лавке? – бормочу я. – Но на выстрел сбегутся люди! Вас схватят!

– Никто не посмеет меня тронуть! – высокомерно заявляет он, вскидывая подбородок. – Ибо я – Талейран!

Нет, нет, быть не может. Невозможно погибнуть только потому, что прочитала какие-то старые записи… Это же безумие!

Да. Но тем и страшно безумие, что у него нет ни логики, ни милосердия.

– А как же быть с вашим подручным? – с ненавистью бросаю я. – С Пьером Куси? Если у него в лавке загремят выстрелы и окажутся два трупа, полиция очень даже сможет его тронуть.

– Ну, вы преувеличиваете, дорогая Жизель… – снисходительно улыбается маньяк, и меня передергивает. Всю жизнь ужасно любила балет «Жизель». Интересно, захочется мне посмотреть его еще хоть раз?

Ладно, захочется, не захочется – это не вопрос. Удастся ли?! Что-то плохо верится…

– Вы забыли, где находитесь, дорогая Жизель, – продолжает псих. – Это же Блошиный рынок! Здесь всякое случается. Иной раз и отношения выясняют поставщики, торговцы и покупатели. Очень шумно выясняют! Я даже не представляю, что должно произойти, чтобы сюда заглянул хотя бы один полицейский. А уж спрятать парочку трупов, а потом вынести отсюда… Нет ничего проще! Например, завернуть их в ковры, – он указывает на несколько рулонов, лежащих в углу. – Вы какие ковры предпочитаете, Жизель? Персидские? Бухарские?

– Боюсь, вам придется выносить не два трупа, а три, – не совсем внятно произносит Бертран. Наверное, будешь говорить невнятно, если в щеку тебе воткнулось дуло! – Как быть с господином Куси? Он слышал обвинения в адрес Талейрана, он тоже, как вы изволите выражаться, прикоснулся к клевете! Как вы поступите с ним?

Дино стоит с прежним высокомерно-тупым видом, словно памятник самому себе, однако в лице «пирата» появляется нечто человеческое. Имя этому внезапно пробудившемуся чувству – страх за собственную жизнь.

Ага, дошло до тебя, с кем связался! С убийцей, которого уже не остановишь!

– Куси! – восклицает Дино, и я с трудом соображаю, что он не дает команду какой-то собаке, которой здесь нет, а обращается к подельнику. – Ты понимаешь, что они не должны уйти отсюда живыми?

И тут раздается грохот. Я издаю дикий вопль, убежденная, что Куси уже нажал на курок, пуля пробила голову Бертрана и разворотила стеклянную витрину.

Но нет – мой дорогой детектив по-прежнему стоит недвижимо, а между тем стеклянная дверь лавочки ходит ходуном. За ней маячат две фигуры, машут руками…

Дино хватает меня за руку, подтаскивает к себе и вжимает ствол своего пистолета между ребер, да так, что я не могу ни вздохнуть, ни охнуть.

– Тихо стоять! – шипит он. – И ты – тихо! – Это Бертрану. – Иначе твоя писательница получит пулю в живот. Сядь на пол – вон там, в углу, понял? Пьер, открой дверь да постарайся спровадить этих дур. Скажи, что занят. Пусть убираются ко всем своим русским чертям!

Удивительно, что после всего случившегося я еще не разучилась удивляться. Русские черти?.. Почему вдруг?