— Ты отсюда живым не уйдешь.

Из револьвера в него целился Шеналь.

— Разве игра не кончена?

— Твоя кончена, а моя только начинается.

Опять раздался выстрел, и Ле Биану ранило руку. Боль была очень сильна, но он, как ни странно, не сразу почувствовал это. Они с Шеналем стояли на краю крутого обрыва прямо у главной башни. Под ними лежала пропасть, факелы здесь не светили — было совсем темно. Ле Биан решил пойти ва-банк. Он сильно ударил мечом по стене; раздался оглушительный звон металла. Шеналь инстинктивно шагнул назад. Этого было довольно — он рухнул вниз.

— Шеналь! — закричал Ле Биан и подбежал к обрыву.

Хозяин «Альбигойцев» упал не глубоко, всего метра на два, но голова его разбилась о камень. Он был уже мертв. Ле Биан подобрал его револьвер и бросился к подземному ходу. Рука болела все сильней и сильней. Все время озираясь, он пробежал весь ход из конца в конец, узнал поворот к своему каземату, который успел заметить, пока ему не завязали глаза, и устремился дальше. Отдернув белую занавеску, закрывавшую дверь, он увидел сцену, достойную исторического фильма. Фон Граф в своей белой мантии молился перед алтарем, на котором стояла жаровня.

— Я ждал тебя, — произнес он.

Ле Биан подошел, держа его на мушке револьвера:

— Сдавайся, все кончено!

— Можно мне и не угрожать. Я умею признавать поражение. Мне очень жаль. Я даже очень опечален. Нет, не за себя — я всего лишь маленькое звено цепи, протянутой через века. Мне грустно потому, что вновь погибает наш Идеал. Мир снова упустил шанс познать Новый Порядок. Здравый порядок, идущий от корней нашей земли, наших народов.

Не прерывая речи, он засунул руку в складки мантии.

— Берегись, — пригрозил Ле Биан, — стрелять буду!

От боли он уже чуть не терял сознание, но чувствовал, что без колебаний пустит револьвер в ход.

— Не беспокойся, — ответил фон Граф. — Ты победил. Но не совсем.

Лицо его осветилось странной улыбкой, и тут Ле Биан все понял. Он кинулся на главу новых катаров, но было поздно: тот уже бросил четыре куска пергамента на жаровню. Тайный эдикт Константина стал добычей огня. На глазах у историка полыхал главный секрет истории.

— Это всего лишь документ, который доказывал очевидное, — сказал фон Граф совершенно спокойно. — Настанет день, и вновь восторжествуют боги предков, и возродится древний Орден.

Фон Граф протянул руку и снял со стены трубу. Он дунул в нее, и звук из чрева горы пронесся по всей крепости. В последний раз он улыбнулся Ле Биану, а затем послышался слабый хруст. Фон Граф опустился на колени. На губах у него выступила белая пена.

— Цианистый калий! — воскликнул Ле Биан.

В тот же самый миг во дворе крепости рухнули с той же белой пеной на губах три товарища фон Графа: они услышали трубу и исполнили последний приказ своего начальника.

По этому же звуку и Леон нашел, наконец, Ле Биана. Он вошел в логово Ордена и увидел труп фон Графа. Рядом стоял молодой историк, придерживая левой рукой правую.

— О! ну теперь-то я, верно, заслужил ту медальку, нет?

Мишель Жуайё был учитель настоящий — не из тех, кто, выходя из класса, немедленно становится заурядным обывателем. Нет, Жуайё был учителем до глубины души, а потому считал, что понять жизнь просто — достаточно написать нужные слова мелом крупно на черной доске. И когда он открыл дверь больничной палаты, в которой лежал Ле Биан, тот точно знал: сейчас ему будет выставлена отметка за поведение.

— Ну, Пьер, перепугал ты нас, можешь радоваться! Вот история! Ладно, ничего, только больше никогда так не делай. У твоих друзей сердце не каменное, между прочим. Мы все прочитали в газете. Ты бы видел нашего директора! Да ты во всем городе прославился. На, почитай.

Он достал газету «Париж — Нормандия» с кричащим заголовком:

«Преподаватель коллежа Сен-Ремакль в Руане при помощи старого лангедокского партизана разоблачил крупный заговор бывших нацистов».

Мишель ждал, что скажет Ле Биан. Тот сказал нечто необязательное:

— Это называется «фактографический заголовок».

— Как-как?

— То есть, я хочу сказать, все содержание статьи изложено в заголовке.

— И никто в тот вечер ничего не заметил? Даже в деревне под горой?

— А фон Граф предусмотрел все. Он заранее сказал мэру, что его фольклорная группа устроит историческую реконструкцию.

— Неглупо, — заметил Жуайё.

Отметка оказалась хорошей, пришло время раздавать премии. Посетитель достал бутылку кальвадоса, но по хмурому взгляду медсестры, вошедшей с лекарством, понял, что его подарок пришелся не ко времени. Справившись с волнением, он сел в кресло для визитеров и спросил: