— Что с тобой, Геннике, да опомнись ты! — крикнул Брюль.

— Что со мной? Сулковский вчера вечером тайно прибыл в город; в одиннадцать часов явился в замок и ни у кого не спрашиваясь вошел к королю. Отец Гуарини, который был там в это время, рассказывает, что король при виде вошедшего к нему Сул-ковского, побледнел как мрамор. Граф как ни в чем не бывало, преклонив колени, приветствовал короля в самых горячих выражениях, доложил, что первое его желание было упасть к стопам государя. Король растрогался и обнял его. Потом он начал весело рассказывать о своем путешествии, о приключениях и рассмешил короля… и таким образом опять вошел в свои обязанности, ни у кого не спрашиваясь. В эту минуту Сулковский находится у его величества; во дворце переполох; королева плачет, отец Гуарини ходит бледный… все погибло.

Брюль и Мошинская взглянули друг на друга. Брюль, казалось, не был испуган, но страшно раздражен: он стоял с сжатыми губами.

— Послушай, Геннике, ведь Сулковский не может же целый день там оставаться, — а я не имею охоты с ним встречаться; дай мне знать когда он уйдет! Нечего сказать, хорошо сторожили в воротах и хорошо исполнили мои приказания, — прибавил министр сухо.

Он подошел к графине, поцеловал ее руку и, шепнув ей несколько слов, ушел вместе с Геннике.

Сцена, описанная в коротких словах Геннике, действительно была любопытна. Появление дикого зверя не могло произвести большого переполоха во дворце, как неожиданный приход Сулковского, который прямо прошел к королю. Август на минуту совершенно остолбенел; ничего на свете для него не было тяжелее всяких ссор и упреков. Отец Гуарини, несмотря на всю власть над собою, не мог скрыть смущения. Сулковский, с притворной веселостью, на коленях приветствовал Августа и радовался, что наконец может лицезреть своего короля.

Но Гуарини заметил, что Август ни слова не говорил, только усмехался. Сначала иезуит имел намерение остаться до конца разговора; но потом пришло ему на мысль, что он был обязан донести королеве о случившемся и сейчас же предпринять свои меры. Хотя король с беспокойством оглядывался, но Гуарини, прослушав около часа разговор, должен был удалиться.

Сулковский говорил весело, с лихорадочным оживлением. Он хотя ни малейшим намеком не показывал, что он знает о том, что его ожидает, но можно было судить по его раздражению, по смелости, с которою он говорил с королем, что он ставит на карту свою последнюю ставку. Король казался испуганным и старался быть суровым; иногда он улыбался, но сейчас же опять возвращался к холодной сдержанности. Пока отец Гуарини присутствовал, граф говорил о делах и о своей поездке, но как только двери затворились за иезуитом, он переменил предмет разговора.

— Ваше величество, — говорил он, — с неизмеримою грустью я спешил сюда; у меня было какое-то предчувствие, хотя, благодарение Богу, оно не оправдалось. Я служу с детства моему королю, до сих пор посвящал ему всю мою жизнь и готов отдать остальную; я успел приобрести милость и доверие, но совесть моя чиста, я не опасаюсь интриг моих врагов, если я имею их; но не думаю, чтобы они были, потому что я никому ничего не сделал худого.

Король все слушал с принужденной важностью, что ни предвещало ничего доброго. Когда Сулковский поцеловал его руку, он совсем смутился, пробормотал что-то про себя, переступил с ноги на ногу, но не проговорил ни одного внятного слова. Граф все более горячился и говорил с увеличивающейся лихорадочностью.

— Король мой, господин мой, в твое сердце я верю, как в Бога! Но хитрые интриганы злыми наветами и доносами могут лишить меня вашей доброты.

— Ого! Ого! — прервал Август. — Здесь интриганов нет.

— Но куда они не успеют втереться, под какой личиною они не скрываются! — продолжал, смеясь, Сулковский. — Ваше величество, я солдат и говорю по-рыцарски; под маскою я не умею прятаться. Много есть злых людей, а именно те, которые кажутся покорными и смиреннейшими, и есть самые опасные люди, властелин, король мой! Других я не хочу называть, но Брюль… Брюля нужно отстранить, или же он завладеет всем здесь, и удалит от его величества короля всех настоящих друзей, чтобы одному распоряжаться.

Говоря так, граф смотрел в лицо короля, которое сначала покрылось яркой краской, а потом сделалось мертвенно-синее. Глаза Августа приняли дикое выражение, которое придает скрытый гнев. Сулковский знал, что нужно только раз побороть такое сильное раздражение в короле, любящем спокойствие, чтобы им завладеть; это раздражение никогда долго не продолжалось. Иногда король имел сильное желание разорвать связывающие его оковы, но едва попробовав свои силы, он отступал при твердом сопротивлении. Граф видел его не раз в таком положении и вместо того, чтобы испугаться, он сделался еще смелее.

— Ваше величество, — воскликнул граф, бросаясь за королем, который попятился к окну, — вы достойно чтите память великого родителя, пусть он вам служит примером! Тот никому не позволял управлять собою, ни королеве, ни фаворитам, ни министрам, ни монахам. Он всем управлял. Король должен только кивнуть, захотеть, приказать и все замолчит, что бушует, тяготит и связывает… Нужно иметь смелость жить и властвовать, нужно пользоваться жизнью и властью, которую Бог даровал, нужно сбросить эти оковы.