Брюль махнул рукой.

— Но ведь это не имеет никакого смысла! Разве чернь выдумала, или из Берлина пришли эти слухи, где всегда готовят сплетни про Саксонию… Страшно глупо.

— Но, любезный Брюль, я уже совсем готов в дорогу, завтра двинусь в Прагу, — сказал Сулковский, охотно переменяя разговор. — Я не без причины выбрал этот путь; я должен сделать стратегическое обозрение Праги, потому что ее первую мы должны будем занять. Поэтому нельзя ли сегодня проститься с вашей женой?

Брюль позвонил. Вошел камердинер в ливрее.

— Барыня дома?

— Точно так.

— Одна?

— Кажется, одна, ваше превосходительство.

— Доложи о графе Сулковском и обо мне.

Камердинер поспешно вышел; в комнате воцарилось молчание. Двери скоро отворились.

— Барыня просит.

Сулковский, как бы в изнеможении, тяжело поднялся с дивана и направился в залу; за ним последовал Брюль. Несмотря на волнение, которое министр испытал, его лицо было совершенно спокойно, и он любезно улыбался. В зале их встретила прелестная Франя. Она, только что вернулась с ассамблеи, бывшей у королевы; они обыкновенно продолжались от 4-х до 6-ти часов после обеда. Франя была разодета и блистала своей красотой, но в ее глазах светилось какое-то дикое выражение, время от времени на губах появлялась страшная улыбка. На всем ее лице отражалось то беспокойство, которое царило в ее душе. Она смотрела на Сулковского.

— Я пришел с вами попрощаться, — сказал он, — вам, вероятно, уже известно, что я уезжаю. Мне грустно покидать наш милый город, но что же делать? Необходимость! К моему большому счастью, надеюсь, что моя отлучка недолго продолжится.

Граф говорил несколько сбивчиво.

— Да, да! — отвечала Франя. — Я сегодня слышала на собрании у ее величества, что вы, граф, нас покидаете. Меня это очень удивило.

— Но разве вам муж ничего не говорил? — спросил Сулковский.

— Муж? — сделав гримаску, воскликнула Франя. — Мой муж всегда так занят, что мы по целым месяцам не видимся, хотя живем в одном и том же доме. Иногда я вынуждена у посторонних осведомляться о нем.

— О, так вы должны его наказывать!

— О, нет! — плутовски засмеявшись, — отвечала она. — Он свободен, и я также; разве может быть что-нибудь лучше в супружестве? Мы не успеваем надоесть друг другу, поэтому мы очень счастливы.

Она насмешливо посмотрела на мужа; Брюль старался улыбаться, насколько можно натуральнее.

— А графиня едет с вами? — спросила Франя.

— К сожалению, должен ее оставить, — отвечал Сулковский, — хотя бы я от души желал посадить ее на коня и в продолжение целой кампании видеть ее подле себя.

— Так вы думаете отправляться на войну?

— Точно так! Пожелайте мне успеха, чтобы я мог привезти вам голову турка.

— От этого увольняю, — шаловливо сказала Франя. — Мы удовольствуемся, если вы нам привезете свою в целости… Так значит, граф, вы будете скоро увенчаны почетными медалями?

Слово "медаль" припомнило ей бедного Вацдорфа: ее глаза дико загорелись.

— Желаю графу всякого благополучия, — произнесла она, кланяясь, но глаза ее говорили совершенно иное.

Сулковский быстро раскланялся. Брюль взял его под руку и, дружески разговаривая, они пошли назад в его кабинет.

Прошло несколько месяцев после отъезда Сулковского. Однажды в темный зимний вечер отец Гуарини вошел в королевский кабинет. Обыкновенно в это время Август III или присутствовал у королевы, или бывал в опере, или же занимался стрельбою в цель. Август до страсти любил стрелять в животных. Для его забавы иногда около замка бросалась павшая лошадь; целая стая собак приближалась к падали, и его величество король, стоя на стене, стрелял в них, но так как подобным образом можно было перебить всех собак, то Август не убивал их насмерть, но, искалечив, отсылал их на излечение, чтобы бедные животные могли снова явиться на подобный ужин.

Случилось, что в этот день не было ни оперы, ни стрельбы, и Август даже не спешил идти слушать музыку к королеве. Уже два раза за ним приходили камергеры, но он с неудовольствием отсылал их. Это был признак худого расположения духа. Дали знать отцу Гуарини, который поспешил к королю. Ему одному удавалось чего-нибудь добиться от молчаливого Августа. Патер вошел со своим обычным спокойным лицом, всегда готовый шутить и смеяться.

Не обращая внимания на холодный прием, Гуарини уселся на табурете и спокойно заговорил:

— Ваше величество, позвольте мне узнать, почему ваше лицо так печально? Это глубоко огорчает вашего верного слугу.

Август что-то невнятно проговорил, покачал головою и снова начал курить.

Наступило молчание.

— Ваше величество, соизвольте довериться мне, — сказал иезуит, — тогда вам легче будет.

— Пустяки! — отвечал король.

— Но в таком случае, зачем же грустить?

— Пустяки… — снова повторил король. Проговорив это слово, он встал и начал ходить по комнате, вздыхая и швыряя все, что попадалось ему под ноги; это был признак сильного душевного волнения. Гуарини зорко следил за ним.