По крайней мере, проснувшись следующим утром, он уже точно знал, как его зовут и где он находится. Скудные события предыдущего дня вспомнились без труда: служитель, горячая овсянка, стонущий мужчина на соседней койке, серый потолок, грубое одеяло и резкая боль в груди.

О времени он и понятия не имел, но, видимо, когда в палату вошел полицейский, было уже за полдень. Посетитель оказался крупным представительным мужчиной, форменный плащ и цилиндр столичной полиции придавали ему особенно внушительный вид. У него было костистое длинноносое лицо, широкий рот и настолько маленькие и глубоко посаженные глаза, что их цвет было трудно определить. Выражение лица — скорее приятное, несмотря на сдвинутые брови и поджатые губы. Гость остановился у койки Монка.

— Ну, на этот раз вы меня узнали? — бодро спросил он.

Монк не стал качать головой — это бы причинило ему боль.

— Нет, — просто ответил он.

Подавив раздражение и некоторую растерянность, полицейский оглядел Монка с ног до головы, нервно прищурив при этом один глаз, словно прицеливаясь.

— Сегодня вы выглядите лучше, — произнес он.

Трудно сказать, было ли это правдой. Возможно, Ранкорн просто хотел ободрить Монка. Если на то пошло, больной вообще не имел представления о собственной внешности: черноволосый он или белокурый, красивый или уродливый? Хорошо ли сложен?.. Он еще даже рук своих ни разу не видел, не говоря уж о скрытом под одеялом теле.

— Полагаю, вы так и не вспомнили, что с вами случилось? — продолжил Ранкорн.

— Нет.

Монк растерялся. Был ли он лично знаком с собеседником? Может быть, Ранкорн настолько влиятельное лицо, что его знает каждый? Подозревает ли он Монка в совершении преступления или же ему просто необходимы какие-то сведения?

Монк лежал на койке, закутанный в одеяло до подбородка, но все же чувствовал себя обнаженным и уязвимым. Наверное, он был знаком со многими людьми, но сейчас никого не помнил. Монк даже не знал, кто его любит, а кто ненавидит, кому он помог в прошлом, а кому причинил вред. Он ощущал себя человеком, который умирает от голода, но боится, что лежащая перед ним пища отравлена.

Он снова взглянул на полицейского. Служитель вчера назвал его имя — Ранкорн. Пора было на что-то решаться.

— Что со мной произошло? — спросил Монк.

— Похоже на несчастный случай, — сухо ответил Ранкорн. — Ваш кеб перевернулся. Должно быть, лошади испугались и понесли. — Он покачал головой, опустив уголки рта. — Кебмен расшибся насмерть, бедняга. Разбил голову о бордюрный камень. Вы были внутри, и это, полагаю, спасло вас. Пришлось повозиться, чтобы извлечь вас оттуда. Вы были все равно что труп. Никто и не думал, что вы окажетесь таким крепким парнем. Совсем ничего не помните? Даже своего испуга? — И он снова прищурил левый глаз.

— Нет. — В памяти Монка так ничего и не прояснилось.

— И про свое расследование тоже забыли? — продолжал Ранкорн без особой надежды в голосе. — Каким делом вы тогда занимались?

Внезапно в душе Монка зародилась надежда, но он боялся вспугнуть ее неосторожным вопросом. Он всматривался в длинное лицо Ранкорна. Несомненно, они были знакомы и часто встречались, может быть, даже ежедневно. И все же память молчала.

— Ну так что же? — настаивал Ранкорн. — Мы ведь вас не посылали туда! Какого дьявола вы там делали? Вы что-то раскопали сами?

Прошлое не возвращалось.

Монк осторожно качнул головой. Надежда сменилась радостной уверенностью. Он сыщик, вот почему его знают в полиции! Он не вор и не беглец.

Заметив, что лицо больного просветлело, Ранкорн чуть склонился над ним, всмотрелся пристальней.

— Ну же, в чем было дело? — торжествующе произнес он.

Монк не смог бы объяснить ему, что воспоминания тут ни при чем — просто рассеялся его главный кошмар. Нет, удушливая завеса никуда не делась, но исчез его страх перед собственным прошлым.

Ранкорн ждал, неотрывно глядя на Монка.

— Нет, — медленно проговорил тот. — Нет, не помню…

Ранкорн выпрямился. Вздохнул, с трудом беря себя в руки.

— Мы еще вернемся к этому.

— Сколько я уже здесь? — спросил Монк. — Я потерял счет дням.

Это прозвучало вполне убедительно — с больными такое случается часто.

— Больше трех недель. Сегодня тридцать первое июля… тысяча восемьсот пятьдесят шестого года, — не удержавшись от сарказма, добавил Ранкорн.

Боже правый! Больше трех недель, и он помнит из них только вчерашний день! Монк закрыл глаза. Три недели? Нет, он утратил всю свою прошлую жизнь. Вчерашний день — вот все, что осталось от… Кстати, сколько ему лет? Сколько лет исчезло бесследно из его памяти? Паника овладела им, и Монк едва удержался от вопля отчаяния: «Да помогите же мне кто-нибудь, скажите, кто я! Верните мне мою жизнь, верните мне самого себя!»

Но мужчинам не положено кричать на людях, впрочем, они и в одиночестве должны держать себя в руках. Весь в холодном поту, Монк лежал неподвижно, судорожно сжав рот. Ранкорн решит, что больной испытывает обыкновенные физические страдания. Монк не должен подавать вида, что полностью утратил память. Его уволят со службы — и тогда ему прямая дорога в работный дом, к изматывающему, ежедневному, безнадежному и бессмысленному труду.

Он заставил себя вернуться к действительности.

— Больше трех недель?