«Насчет стиральной доски, - перебил его Михол, - я только хотел сказать…»

«Погоди ты со своей доской, - отмахнулся Философ.
– Дойдет и до нее очередь…»

В этом месте Лотта вынуждена была остановиться. С Кареном творилось что-то невообразимое. Он так ржал, что глаза вылезали из орбит. Я подумал, что сейчас его хватит удар.

– Дорогой, дорогой!
– кудахтала Лотта; я и не предполагал, что она способна на такую заботу о муже.
– Пожалуйста, дорогой, успокойся!

Карен по-прежнему сотрясался от пароксизмов смеха, который уже больше походил на рыдания. Я встал и крепко хлопнул его по спине. Он тут же пришел в себя и благодарно посмотрел на меня. Тяжело дыша, прокашлялся и трубно высморкался, утирая слезы рукавом пиджака.

– В другой раз, Генри, возьми крикетный молоток,- фыркнул он, брызнув слюной.

– Так и сделаю, - кивнул я.

Он снова захихикал.

– Пожалуйста, не смешите его!
– умоляюще воскликнула Лотта.
– Хватит с него на сегодня.

– Вечер был просто замечательный, - сказала Мона.
– Мне начинает здесь нравиться.
– Она взглянула на Лотту.
– А как чудесно вы читали!

– Когда-то я выступала на сцене, - ответила Лотта скромно.

– Я так и подумала, - сказала Мона.
– Я тоже однажды выступала.

Лотта подняла брови.

– Вы?
– удивленно переспросила она с оттенком сарказма.

– Ну да, - невозмутимо ответила Мона.
– Играла в спектакле Театральной гильдии.

– Это просто замечательно!
– воскликнул Карен, возвращаясь к своим оксфордским повадкам.

Я не выдержал:

– Что тут такого необычного? Или ты сомневаешься, что у нее есть талант?

– Ну что ты, Генри, - примирительно сказал Карен, схватив меня за руку, - нельзя быть таким обидчивым. Я так счастлив, что мы снова встретились. Как-нибудь вечером мы почитаем все по очереди. Знаешь, я ведь и сам однажды выступал на сцене.

– А я в цирке, на трапеции, - парировал я.

– Правда?
– в один голос ошарашенно вскричали Карен и Лотта.

– Разве я тебе не рассказывал? Я думал, ты знаешь.

По какой-то необъяснимой причине моя невинная ложь сразила их наповал. Скажи я, что однажды был членом кабинета министров, это не произвело бы на них такого впечатления. Удивительно, какое куцее у них было чувство юмора. Естественно, я стал заливать, каким виртуозным гимнастом я был. Мона старательно подыгрывала мне. Они слушали как зачарованные.

Когда я кончил, Карен сдержанно заметил:

– Кроме всего прочего ты, Генри, неплохой рассказчик. В другой раз ты обязательно должен рассказать нам еще что-нибудь в том же роде.

Назавтра Карен, словно желая искупить грех вчерашнего грандиозного разгула, решил заняться крышей. Ее предстояло обшить гонтом, а потом просмолить. И я, который в жизни не вбил гвоздя, не погнув его, должен был сделать эту работу - под его руководством. К счастью, немало времени ушло на то, чтобы найти подходящую лестницу, нужного размера гвозди, а также молоток, пилу и еще дюжину инструментов, которые, как считал Карен, могли понадобиться. Дальше все было прямо по Лорелу и Харди. Первым делом я потребовал какие-нибудь старые перчатки, чтобы не занозить ладони. Как Эвклидову теорему, я доказал Карену, что с занозами в пальцах не смогу печатать на машинке, а если не смогу печатать на машинке, остановится и работа с диктофоном. Затем я сказал, что мне нужна пара теннисных туфель, чтобы не поехать с крыши и не сломать себе шею. Карен с серьезным видом согласно кивал. Он был из тех, кто ради того, чтобы выжать из тебя максимум возможного, отнесет тебя, если понадобится, в сортир, еще и задницу подотрет. К этому времени стало ясно, что мне будет нужна помощь, и немалая, чтобы справиться с крышей. Мона должна была стоять внизу на случай, если мы что оброним на землю; она, кроме того, была обязана приносить нам в перерывах холодный лимонад. Карен, конечно, уже начертил несколько схем, объяснявших, как укладывать дранку внахлест. Я же думал об одном: прибить ее как попало, лишь бы побыстрее отделаться.

Я предложил для разминки и чтобы попрактиковаться сперва походить по коньку крыши. Карен, все так же одобрительно кивая, захотел, чтобы я воспользовался его зонтиком - для равновесия, но тут Мона не выдержала и принялась смеяться как сумасшедшая, и он отбросил эту идею. Я, словно кошка, вскарабкался по лестнице, влез на конек и начал свои акробатические упражнения. Лотта, подавляя страх, смотрела на меня и, несомненно, высчитывала в уме, во что обойдется мое лечение, если я свалюсь с крыши и сломаю ногу. День был невыносимо жаркий, мухи носились тучами и немилосердно кусались. Мексиканская шляпа с огромными полями, которую я нахлобучил на голову, была слишком велика и постоянно сползала на глаза. Когда я спустился на землю, мне пришла мысль надеть плавки. Карен решил последовать моему примеру. На это ушло еще какое-то время.

Наконец ничего не осталось, как приняться за работу. Я снова вскарабкался по лестнице, держа под мышкой молоток и бочонок с гвоздями. Дело шло к полудню. Карен соорудил некое подобие подъемника, с помощью которого подавал дранку, руководя моими действиями. Он походил на карфагенянина, приводящего в порядок стены города. Женщины стояли внизу, взволнованно кудахча, готовые ловить меня, если я свалюсь.

Я взял первую дранку и поднял молоток, чтобы вогнать первый гвоздь. Я промазал на дюйм или два, и дранка взвилась в небо, как воздушный змей. Я был так удивлен, даже поражен, что молоток выпал у меня из рук, за ним последовал бочонок с гвоздями. Карен с невозмутимым видом приказал мне оставаться на месте, а женщинам - подобрать молоток и гвозди. Лотта побежала на кухню за молотком. Когда она вернулась, я узнал, что разбил чайник для заварки и несколько тарелок. Мона ползала по земле, подбирая гвозди, причем делала это с такой скоростью, что просыпала половину, не успев донести руку до бочонка.