Но бежать приходилось все время в луче и казалось, что бежишь на одном месте.

Вдруг свет угас.

Гулкий свист послышался в равнине.

Несколько мгновений спустя по мерзлой земле наши беглецы услышали топот ног.

Пашка взмахнул палкой.

— Не подходи, убью!

Но палка выскользнула и шлепнулась где-то далеко, и десяток рук тесно охватили его.

Рядом стонал китаец.

Тогда Пашка закричал:

— Братишки, да ей-богу, я это все наврал. Ничего такого не было… Голимая выдумка, мне и самому теперь стыдно, что так народ морочил. Братишки, пустите…

Его продолжали волочить дальше.

Вот перед ним мелькнуло крыло вертикального аппарата, геликоптера. Вот плетеная кабинка, электрический свет, ярко заливающий каюту. Какой-то человек с двумя фотографическими карточками наклоняется над друзьями. На нем странная фиолетовая форма, и борт тужурки расшит золотом.

Он вглядывается, и Пашка кричит ему в необыкновенно бледное лицо.

— Гражданин, я ж вам говорю — наврал. Я письменное подписание могу дать, и он, китаец, тоже на своем языке даст. Все сплошь наврано…

Геликоптер вздрагивает и по вертикали извивается вверх.

Китайцу делается дурно.

У Пашки тоже кружится голова, его мутит, и, словно сон, он слышит над собой длинную фразу на незнакомом языке. Голос женский. Его прерывает другой, резкий мужской, и Пашка явственно разбирает одно слово:

— Иприт…