Шрифт:
Вообще, оглядываясь на прожитое, сам удивляюсь, сколько было у меня в жизни встреч с интересными и известными людьми! Не хватает только у меня терпения написать мемуары, а больше всего смущает то, что никто не захочет печатать. Уж кто-кто, а Вы знаете, как трудно пробить хоть строчку в издательствах! А писать в пустоту не хочется.
В 1977 году было 120-летие Дж. Конрада. Написал загодя книгу — небольшую, листов на восемь о нем, сдал в наше издательство года за четыре. Все обещали и, наконец, сократив до шести страничек, дали в альманахе — в последнем номере «Тихоокеанских Румбов». Вот так. Ленинградцу Урнову удалось выпустить о Конраде книжечку примерно такого же объема в издательстве «Академия», но годом позже.
Горький писал о Конраде как об основателе нового жанра и о самом читаемом в Европе писателе, Хемингуэй, Грэм Грин и Фолкнер считали его своим учителем, а Андре Жид специально выучил английский, чтобы читать Конрада в подлиннике. А у нас для его книг нет места!
Собрание сочинений Конрада и всю нашу библиотеку во время блокады моя мама сменяла на два мешка капусты и три буханки хлеба… Тогда же она выменяла на харч два подлинных этюда А. Иванова к картине «Явление Христа народу». Один — голова нищего, второй — купальщик. Оставались от моего крестного А. А. Пеликана…
В следующий раз напишу о встречах с Марселем Кашеном. Мои воспоминания издало брошюрой в 1968 году АПН, на русском и французском. За нее я получил премию от «Юманите»!
Ваш старый экс-мастер Яффе
23 февраля 1980 г.
Владивосток, из дома с видом на порт.
Дорогой экс-мастер!
Ваше письмо здорово припозднилось, получил его дней десять назад.
Как показалось мне, морской образ мышления в Вашей морской комиссии при Союзе писателей действительно отсутствует полностью, а сам Князев произвел на меня отвратное впечатление своим подхалимажем перед москвичами и хамством в сторону низших «своих».
В БМП мои «Вчерашние заботы» взорвались, как водородная бомба. Я, догадываясь, что будет скандал, решил подстраховаться: сделал очень трудный рейс в прошлом году на Антарктиду, а потом сразу пошел дублером капитана в Арктику. Получил там пять дырок в первом трюме и оказался у Вас во Владивостоке. В результате этих двух подвигов я остался без зубов: еще в Антарктиде начался жуткий парадонтоз, а после Арктики угодил в клинику с сердечком и к тому же вырвали 18 зубов. Плюс к этому никакие мои суровые подвиги не помогли, и я вылетел из БМП, как пробка из теплого шампанского. Пошли-поехали на меня разные морячки писать бумажки — и в Союз писателей, и в обком. И пришлось мне в 51 год завязать с морями. Очень было горько и обидно. Да и сейчас еще не прошло — болит. Однако за своего Фому Фомича я, простите за нескромность, горд и рад — получился он у меня, сукин сын.
Пишется сейчас трудно: большой перерыв был + не Чехов я: не могу писать, когда боль, когда болезненное состояние. Какой он сверхчеловек был, а? Всю жизнь с кровохарканьем писать нежно и мощно…
Люблю Ваши письма. Не забывайте меня.
Ваш Виктор Конецкий
13.08.80
Владивосток, 29 сентября 1980 г.
Дорогой Виктор Викторович!
Вернулся днями из Хабаровска, где пробыл больше месяца, и дома застало меня Ваше письмо…
В Хабаровске я участвовал в качестве эксперта в сессии (выездной) Верховного суда по сложному аварийному делу. Рыбаки ухитрились потопить большую плавбазу в 19 тыс. тонн прямо у причала. И такое бывает!
Я отдыхал в санатории, когда получил вызов, совершенно для меня неожиданно. Это уже второй раз в этом году. В мае такой же вызов был на выездную сессию Верховного суда во Владивостоке.
А предыстория этого такова: лет пятнадцать тому назад я был в Москве на коллегии Министерства. Неожиданно коллегию прервали и участников пригласили в Кремль на совещание к Косыгину, которое продолжалось три дня. Капитанов было четыре или пять, по числу пароходств, представленных на этом заседании коллегии. Нас представили Косыгину, про меня сказали: «Это лучший специалист по морской практике и вообще морскому делу в системе ММФ». Как результат этого, Косыгин вызвал на второй день совещания меня и предложил высказаться без формальностей о работе морского флота. Я говорил 45 минут! Целый доклад экспромтом! В секретариате потом удивлялись — Косыгин никому не давал говорить так долго! Видимо, заинтересовал. Я не лез в цифирные дебри, а рассказал о людях, которые мешают работать, и о тех, кто толкает флот вперед. Рассказал, как умел, о людях типа Фомы Фомича, о перестраховщиках из управления. Все наболевшее выложил. А результатов до сегодняшнего дня никаких. Но, видимо, Алексей Николаевич все-таки запомнил, потому что в 1976 г. меня вызвали на разбор сложного столкновения, как мне сказали, по его указанию. Так и пошло.
На процессе в мае с. г. я разбил три экспертных заключения, составленных комиссионно в ЦНИИМФ, ТИНРО и ВВИМУ кандидатами наук и доцентами кафедр, опутанных частоколами интегралов. Уже когда вернулся из Хабаровска, меня ознакомили с решением Президиума Верховного суда с вынесением мне благодарности за этот процесс. Из благодарности пальто не сошьешь, но все-таки приятно…
Вчера был у Радынского — «дегустировали» французский коньяк и португальский портвейн. Никак не могли распробовать, в чем суть, пришлось для сравнения изничтожить и пару бутылок грузинского «Двин». Решили, что армянский коньяк лучше. Была Нина Петровна Василевская, может, помните, она с радио и записывала Вас на пленку, когда Вы были во Владивостоке. Конечно, вспомнили Вас. Нина Петровна (интересная женщина) рассказывала, сколько желчи и яду было высказано Князевым в Ваш адрес! Эти пигмеи собирались писать на Вас «клеветоны» и в Союз писателей, и в ЦК, и чуть ли не в ООН! Нет ничего страшнее и гнуснее зависти бесталанных таланту! И их не трожь!.. Вообще юмора и острословия, если они устремлены не абстрактно, а на подлинные факты, у нас не любят. Критику вообще не любят, а уж если она облечена в хорошую языковую форму, то уж не стесняются в средствах, чтобы покарать обидчика. Не выносят, когда кто-либо явно умнее «обывателей» от пера. Ну, я залез в область, которую не люблю затрагивать, чтобы не бередить старых ран… Не буду больше…
Ваш старый капитан Георгий Яффе
Он поэмы этой капитан(С. А. Колбасьев)
1
Не следует путать серьезного писателя с торжественным писателем. Серьезный писатель может быть коршуном или соколом, или даже попугаем, но торжественный писатель — всегда сыч.
С. КолбасьевЭтот человек любил дразнить гусей.