Запрыгнув в кибитку, плотник осмотрелся. Первое слово, которое пришло ему в голову — чердак. Все пространство кибитки было заставлено и завалено миллионом вещей: коврами, попонами, посудой, одеждой, только в дальнем конце на свободном месте лежал матрац, на котором, скрестив ноги, сидел лысый мальчишка.

— Привет, — поздоровался Элиот. Казалось, он совсем не удивлен встречей. — Я знал, что ты поедешь с нами.

— Привет, — Янек понял, что его не выдадут. — Не возражаешь, если я доеду с вами до Трира?

— Только до Трира? — лукаво прищурился паренек.

— Да. Я вас не стесню, посижу тут в сторонке.

Элиот загадочно улыбнулся.

— Не возражаю. И даже не возражаю, если ты подыщешь себе рубаху. Посмотри в том сундуке, одежда мастера наверняка тебе подойдет.

— Спасибо.

Янек открыл большой кованый сундук и удивленно поднял брови. Сундук доверху был набит дорогими шелковыми рубахами с вышивкой и цветными лосинами.

— Думаю, Дагар не обрадуется, если я надену его рубаху для выступлений.

— Посмотри на дне, там должны лежать несколько льняных, но я бы посоветовал надеть одну из этих, красивых.

— Зачем? — не понял Янек.

— Если не возражаешь, я бы хотел тебя нарисовать.

— Ты рисуешь?

— Нечасто, — Элиот вздохнул. — У меня мало натурщиков, вернее, из всех натурщиков только один Эргхарг. Мастеру не очень нравится, что я трачу время на… мазню.

— Ну что ж, — плотник извлек из сундука темно-бордовую рубаху с серебряными строчками по вороту и рукавам. — Путь до Трира все равно неблизкий, так что я не против.

Элиот обрадовался, он поднялся с матраса и ушел к дальней стене кибитки, немного там повозился, и извлек на свет чистый прямоугольный холст и тонкие угольные стерженьки.

— Сядь вон на тот сундук, — попросил он, — и постарайся не шевелиться.

— Легко сказать, — Янек улыбнулся и сел. — А говорить можно?

— Можно. О чем хочешь поговорить? — мальчик опустился на пол, положил перед собой свернутое в тугой сверток одеяло и прислонил к нему холст.

— О драконе. Откуда он взялся? Дагар действительно подчинил его, когда хотел добыть сердце для короля и завоевать прекрасную принцессу?

— Конечно нет, — Элиот поморщился. — Это просто красивая легенда для простачков. Мастер хочет получать с каждого представления как можно больше денег.

— А ты? Разве не хочешь?

— Я не хочу никого обманывать. Но обманываю, ведь выступления артистов всегда обман, а зрители платят именно за то, чтобы их обманывали. Фокусники, дрессировщики… Дрессировщики особенно. Народ приходит на представление, чтобы увидеть, как щуплый тщедушный человечишка укрощает огромного злого дракона.

— И в чем здесь обман? — не понял молодой человек.

— Думаешь, Эргхарг злой?

Этот вопрос поставил Янека в тупик.

— Я знаю о драконах совсем немного. Говорят, они очень злые. Только сумасшедшие, обладающие особым даром, могут их укротить. Секрет дрессуры передается от мастера ученику, и никто не знает, что происходит между человеком и животным на самом деле.

— За всех драконов не поручусь, — пожал плечами мальчик, — но Эргхарг вовсе не злой. И он не животное. По крайней мере, не безмозглая скотина, каким его считает Дагар. Он понимает, что от него хотят и может выполнить приказ, но только если сам захочет, поэтому слова "укрощение" и "дрессировка" здесь никак не подходит. В этом и есть обман.

— Значит, Эргхарг хочет выступать?

Элиот на секунду оторвался от холста и посмотрел на Янека.

— Если бы у него был выбор, думаю, дракон и на сотню тереллов к сцене не подошел бы. Но выступления не доставляют Эргхаргу неудобств.

— Подожди. Так что происходит между дрессировщиком и драконом? Почему ты обмолвился о выборе? Они что… заключают сделку?

— Я не могу тебе этого сказать, — мальчик вновь вернулся к портрету. — Ты же сам сказал, секрет передается от мастера ученику.

— Но ты знаешь?

— Знаю, — вздохнул Элиот. — Дагар хочет, чтобы я сменил его, когда он уйдет. Я его понимаю: двести лет колесить по свету, давая одно выступление за другим, кого хочешь утомят, но судьба мастера — не моя судьба.

— Твоя судьба — картины? — догадался Янек.

Элиот отрицательно качнул головой.

— Можно я не буду отвечать на этот вопрос?

— Ладно. А двести лет, это правда?

— Чистейшая, — подтвердил ребенок. — Дрессировщики живут очень и очень долго. Но почему, этого я тоже не могу сказать.