— Погодите! — Я едва сдержал крик. — Я же могу помочь вам найти убийцу, только дайте мне вернуться в колледж и продолжить поиски. Ведь мы с вами в этом деле единомышленники!

Дженкс хищно усмехнулся.

— Нет, Бруно, мы враги, — возразил он. — Вы действительно не понимаете? Вы выслеживали убийцу, а он использовал вас против нас, намеренно привел вас к нам. Он постарался, чтобы вы связали эти смерти с католическим заговором, втерлись к нам, а потом предоставили бы сведения Сидни и вашим лондонским покровителям. Потом вы еще и гордились бы этим.

— Сдается мне, вы уже знаете, кто этот человек, — заметил я, надеясь продлить разговор: чем дольше палач общается с жертвой, тем труднее ему привести в исполнение приговор. Кажется, и Дженкс это сообразил, или же разговор ему наскучил. Он коротко кивнул Бернарду, и тот вытащил, наконец, руки из-за спины: в руках у него была тонкая веревка.

— Вы слишком много видели и слышали, Бруно, — равнодушно продолжал Дженкс, не отводя нож от моего горла; Бернард тем временем зашел за спину и принялся основательно стягивать мне руки веревкой. — Но прежде чем отправить вас на свидание с чертом, мне нужно выяснить, что же вам все-таки сообщил Томас Аллен и кому вы успели пересказать его слова. Можете рассказать добровольно, можете не добровольно. Как предпочитаете?

— Почему бы вам самим не спросить Томаса?

— Потому что его в настоящее время здесь нет. Но беспокоиться не о чем, Томас Аллен, как и вы, завтрашнего утра не увидит.

— Вы и его убьете? — задохнулся я.

— Не я, Бруно. — Дженкс с загадочной улыбкой покачал головой. — Не я. Я бы Томаса Аллена и пальцем не тронул, хотя бы из уважения к его отцу, который сохранил верность вере под пытками. Но Томасу не следовало болтать с вами. Кое-кто может оказаться не столь милосердным, как мы.

— Я приехал сюда с королевским кортежем! — В отчаянии я цеплялся за соломинку. — Убьете меня — выйдет громкое дело, вы сами наведете власти на свой след.

Дженкс снова покачал головой:

— Прямо-таки обидно, Бруно, до чего вы недооцениваете меня. Это даже оскорбительно. Разве человек из королевского кортежа не может ночью отправиться в бордель? Да и чего еще ждать от иностранца, паписта. Города он не знает, вот и пал жертвой каких-нибудь грабителей — ничего удивительного. К тому же он таскал при себе туго набитый кошелек. Разумеется, все это очень неприятно, однако те, кто состоят в королевском кортеже, не захотят пачкаться в этой грязи, Бруно. Что скажете, Уильям? — обратился он к Бернарду, который все еще обматывал мои руки веревкой. — Бросим его возле борделя с мальчиками. Или это уж слишком?

Бернард промолчал, а Дженкс, пожав плечами, продолжал:

— Я вернусь до рассвета, как только все подготовлю. Оставляю вас на попечение Хамфри. Поразмыслите пока, что вы должны мне пересказать из вашей беседы с Томасом Алленом.

— Так вы убиваете меня ради спасения своей шкуры? — спросил я.

Хамфри с неожиданной для такого гиганта бережностью подхватил меня и уложил на пол; Бернард принялся другой веревкой обматывать мне ноги. Дженкс пристально и сурово глянул на меня.

— Ради спасения веры, Бруно, — ответил он наконец. — Все, что я делаю, я делаю ради нашей гонимой веры, а потому это не будет грехом пред Господом.

— А как насчет шестой заповеди?

— Я предпочитаю первую: «Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим». — Прищурившись, он наклонился ко мне так близко, что можно было пересчитать все поры на его физиономии. — Эта страна — моя страна, Бруно, ибо я родился англичанином и пребуду им до могилы. Моя страна нарушила первую заповедь. Еретическая блудница, выродок этой шлюхи Болейн, возомнила себя равной святому отцу и подвергла величайшей опасности души своих подданных. Мы боремся с ересью, Бруно. Это священная война, а не убийство. И мы не варвары: прежде чем вы умрете, отец Бернард исповедует вас, если вы готовы примириться со Святой Матерью Церковью.

— Уж вам-то я точно исповедоваться не стану, — стиснув зубы, отвечал я.

Дженкса это не смутило.

— Это дело вашей совести и ваших отношений с Богом. — Он размотал длинный грязный шарф, затем крепко сдавил двумя пальцами мне нос. Я вынужден был вздохнуть, и тогда он деловито запихал шарф мне в рот. Огромный ком распер мне челюсти, я стал задыхаться. На миг мне почудилось, будто он решил таким образом меня удавить. Но Дженкс выпустил мой нос и посмотрел на меня с отвращением.

— Нужно обыскать его комнату в колледже, — посоветовал он Бернарду, и тот кивнул в ответ.

Книготорговец порылся в моей куртке, нащупал за поясом ключ, сорвал его и перебросил Бернарду. Я подумал, что копия шифра из ежедневника Мерсера спрятана у меня под рубашкой, и в комнате не найдется ничего, что связывало бы меня с Уолсингемом. Впрочем, это было слабое утешение.

Но каков я глупец — ни словом не обмолвиться Сидни о своих планах! Один лишь Коббет знает, что я отлучился на ночь. Никто ничего не узнает до завтрашнего утра, когда мое остывшее тело найдут на задах какого-нибудь борделя. Я задрожал, и боль в челюсти усилилась: мне трудно было даже сглатывать слюну, шарф меня душил.