— Режиссер запретил упоминать эту фамилию. Что бы ни случилось. Никогда не называйте ее. И профессию ее владельца также. А теперь смотрите. — Она распахнула совсем маленькую дверь в свежевыкрашенной стене.

Неприметная дверка выходила в переулок. Напротив глухая стена, в ней еще одна, полуподвальная дверь, изрядная и обшарпанная, а поодаль лаз с лесенкой. А потом Танечка открыла в стене другую дверь, словно бы потайную, и она, эта дверь, была огромной и потому трудноразличимой вблизи. Громадные, почти бутафорские петли бросались в глаза.

— Вот там они все и есть.

— Кто они?

— Ваш коллектив.

— А разве здесь не один коллектив?

— Нет. Это совсем другое. Ну, вы сами увидите…

— А что они там делают во внеурочный час?

— А что и всегда. Черпак кроят: Или косяка давят. А может быть, шмась мастырят. А «Вирджиния» здесь. — И действительно, внизу, на асфальте, была свалена мебель из гостиной агонизирующего общества.

— Ну, мне пора, — и она упорхнула. Растворилась в воздухе, где витала пыль и тщета. Но тут же опять возникла и подала мне листок с квадратиками.

— Монтировочный лист, — пропела чудесная помреж и исчезла совсем.

Я нашел за кулисами лестницу и спустился наружу.

В полуподвале горела лампочка под военным, блиндажным абажуром. За плетеным, ослепительно белым столом сидели трое. Один — самостоятельный мужчина, Другой — старичок печеное яблочко, а третий с виду так себе, упырек. Они метали банк, пили розовый портвейн и крошили кровяную колбасу ножичком.

— Здравствуйте, — приветствовал я их.

— Ништяк торчим, сударики, — сказал старичок, — откуда кенарь к нам залетел?

Наверху я сел на стилизованный табурет и посидел так минут пять, слушая шелест времени колдовства, которое где-то рядом перетекало из одного сосуда в другой. Потом я по лестнице опять поднялся в храм и стал искать подходящий металлический прут, а еще лучше — лом. Очень скоро я нашел у одной стены запасной блок, а вскоре и другой, а немного погодя и кой-какой слесарный инструмент. Я втащил лестницу и смог подняться к самому потолку.

Несомненно, здесь я был ближе к звездам, и космический ветер явственно пронизывал меня. Немного погодя я намертво зафиксировал блоки на поперечном брусе над большими воротами. Потом я проверил, хорошо ли ходит канат, спустился вниз, снял лестницу и опять переставил ее поближе к мертворожденному хламу «Вирджинии», который с утра был вынесен моим коллективом из подвала и стоял там, в переулке, на булыжной мостовой, под белесым небом.

— А вот и начальник, — сказал отчетливо упырек и поправил трущобный галстук.

— Чего ты, начальник, шумишь? Стучишь чего? Ты сядь рядом и поговори. Выпей, — добавило сморщенное яблочко.

— Выпей, — предложил представительный мужчина и протянул мне стакан и луковку.

— Не на того напали… Пошли вон! Завтра поговорим. — На этом я прекратил официальную часть. «Малина» опять спустилась в подвал и провела там ровно столько времени, сколько мне понадобилось, чтобы поднять наверх буфет и банкетку. Я обвязывал эти предметы, втаскивал, зачаливал, развязывал, опускал. «Малина» посмотрела и опять скрылась. Тогда я поднял все остальное, последний раз взобрался по лестнице и закрыл ворота.

Оказалось, что я в зале уже не один. Человек десять сидело на зрительских местах. Блистательный режиссер вновь занимал свое место. Он уже не курил. Был здесь и человек-директор.

Пусть себе тешатся, решил я. Их дело потешаться, а мое работать. Поискав опять в сценических карманах, я нашел старую афишу, сложил ее вчетверо, подсунул под банкетку и передвинул. Время от времени я заглядывал в монтировочный лист, поворачивая его то так, то эдак.

— Не там, — сказали из зала. На сцену поднялись несколько актеров и показали, как все должно быть… Сценический ковер был натянут и прибит, но я, естественно, собрал его в складки.

— Это все делается вот так, — сказал заведующий постановочной частью и мигом все исправил. Я за него порадовался. Вот ловкий человек. Потом мы поговорили в стремительной манере с пронзительным режиссером про Киплинга и остались довольны друг другом. И пронзительный тут же велел перевести меня в заведующие литературной частью, а прошлого заведующего в бутафоры, на что человек-директор засмеялся. Главный режиссер сказал: «Вот вы все где у меня», — и показал ему тыльную сторону кулака. Они занялись обсуждением своих производственных вопросов, а я решил прогуляться по театру. В лабиринтах и коридорах я нашел еще одну дверь. Это и была мастерская художника Маленького, который там что-то трафаретил и тампонил.

— А почему…

— А ты кто?

— Я зачарованный бегун от смерти, — поспешил я признаться.

— Тогда я тебя сейчас нарисую.

И он быстренько нарисовал, как я бегу от смерти. Сходство было полным. А смерть разная. Она походила одновременно на режиссера, директора и волоокую помреж. Из карманов смерти высовывались головы розовых монтировщиков. И мы повесили с Маленьким этот рисунок в коридоре, на доске объявлений, где обычно он и водружал свои «дацзыбао».