Ижица меня уже ждала. Первым делом она убедилась в отсутствии синдрома, и пошли у нас завсегдашние беседы и потехи. Насчет интимных отношений, так в этот раз ничего не вышло. То ли дни были не те, то ли какое мнимое несоответствие пало на ее светлую голову. Но мы так и не запечалились, прослонялись, сколько позволял режим, по городу. Обед я выставил в «Орбите». Ижица уговаривала меня взять стопку, но я попросил фужер шампанского, отчего она пришла в неистовую светскость и радостное ожидание. Мы как бы скрепили, как это называется, ну помолвку, что ли. Потом долго сидели в местном парке, но он не был так хорош, как наш.

Мы расстались возле санатория. Через две недели я должен был приехать сюда опять и забрать Ижицу вовсе и навеки. И я чуть не распустил слюни. Почти пролилась скупая мужская слеза.

До автобуса оставалось еще минут сорок, но я отчего-то сед в трамвай, чтобы скорее оказаться возле своего расчудесного «Икаруса», хотя ехать на трамвае было вовсе не обязательно. И я опоздал… Во-первых, сел не на тот трамвай, так как предчувствие сладкой жизни помутило мой и без того слабый разум, во-вторых, когда я это уяснил, трамвай в сломанном состоянии находился не понять где. А в-третьих, все такси в данное время дежурили около ресторанов, в коих шла непринужденная и ненатужная обычная работа, только не зевай, этот час повторится лишь завтра, а в-четвертых, в своих парадных туфлях мне было тяжело бежать.

В принципе, ничего страшного не произошло. Я взял билет на поезд до города, где следовало сделать пересадку на электричку или же на автобус. И должен был оказаться дома не утром, а где-то к обеду. Но тем не менее печаль объяла меня, и, убивая два оставшихся до поезда часа, я совершенно автоматически отправился туда, где так недавно был во власти гармонии и смысла. Я пришел в парк и сел на скамью. Рядом поставил сумку и тут-то и вспомнил, что есть еще у меня кофе в термосе. И обнаружил вновь ром «Кубинский» отличного качества. Я достал бутылку, все еще колеблясь, но тут передо мной возник «огарок», бомж проклятый, парковое создание.

— Дай глотнуть, — возгласил он и протянул свою отвратительную лапу. Я пришел в совершенное бешенство. Я обозвал его так, что он, крякнув, растворился в воздухе. А я, все испытывая спазмы злобы, сорвал зубами крышечку и из горлышка сделал два больших глотка. А открыв глаза, увидел то, что не должен был видеть. Ижица стояла передо мной.

Видно, ей не спалось, и она покинула санаторий. Пришла, как и я, неосознанно, лунатически на то самое место, где совсем недавно мы качались на волнах благости. Она открыла было рот, захлопала ресницами, всхлипнула и побежала. А догонять ее я не стал. Это было бессмысленно. Только каблучки застучали. И тогда я аккуратно приладил крышечку на место, чтобы не пролилась драгоценная влага, положил бутылку в свой кофр и отправился на вокзал, не доверяясь на сей раз трамваю. К людям. К свету. И сел в свой вагон.

Дождя в эту ночь не было.

— О чем ты думаешь, товарищ, ожидая сигнала? Ты не думай, скоро все начнется и кончится, и, даст Бог, мы будем живы. Ты, кажется, смеешься.

— Ты ошибаешься. Все только начинается. Давай лучше выпьем кофе. Есть у нас кофе?

— Растворимый.

— Конечно, канадский?

— Нет. Нашей республики.

— Что значит — нашей республики? Это преступное государственное образование ты называешь нашей республикой?

— Ты как думаешь, будут бомбить? Замки и кирхи пострадают?

— Я думаю, бомбить не будут. Все тридцать три церкви останутся. Ну разве только продырявят чуть-чуть. И потом мы заживем. Я снова поселюсь в этом городе, но теперь все будет не так. Все будет лучше. Только вот повоюю немного и вернусь.

— Это наша земля, товарищ.

— Это наша земля. Давай растворимого и по капле тминного.

— Ну тебя к черту. Попробуй немецкой водки.

— Вылей ее себе знаешь куда? Только тминный. Полная тишина и покой пали на мой сектор обстрела и мой район действия. Только редкие силуэты противника отбрасывали тени на закатную мостовую.

— Только не на закате, — попросил я невидимый штаб, — только не на закате.

В день, когда я почти постиг строение вселенной, движение народов и предназначение всего сущего, и оставалось найти трагически малую часть многочлена, смешное уравнение из системы с тринадцатью неизвестными, и лишь мгновение отделяло меня от открытия и постижения, Ижица объявила о том, что мы расстаемся.

Так как мне нужно было значительное напряжение духа и плоти, чтобы перенестись в нашу, бытовую систему координат, я не сразу уяснил себе происходящее. А когда смысл всегдашней фразы проник в меня, Ижица уже различалась в конце аллеи. И тут я вспомнил, что она значительное время провела на курсах, и, естественно, без меня, постигая в свою очередь формулу товар — деньги — товар. Там-то и появился ловкий менеджер из «Интуриста», признательный филолог (дерьмо собачье). Эту ситуацию она пересказала мне двумя минутами позже, когда я догнал ее на остановке. Постояв, мы вернулись на аллею. Нужно отметить, что я тогда не принял всерьез декларацию Ижицы, так как… Но тут Ижица добавила:

— И он прилетает завтра.

— Откуда?! — воскликнул, пораженный, я.

— Из Сыктывкара.

— Ты что? Не может быть.

— А вот и может. Так что придется нам расстаться.

— С чего это вдруг?

— Ну, придется. Все. Возвращаем подарки. Делим совместно нажитое имущество.

Тогда я быстренько заплакал. Это у меня тогда выходило здорово. Глаза, пронзенные работой, давали любое количество слезы человеческой когда угодно, плюс гримаса и суровое вопрошание. И, конечно, это подействовало. И мы опять оказались в комнате, где фонарь за окном, где, приемник с ночной музыкой всего мира и прочее и прочее.