— Вы шли бы за водой.

— А ты пока четвертинку раскупори. Да скумбрии бы неплохо.

— Я в жару не пью. Я по ночам.

— Ну тогда пивка. А остальное в холодильник.

— В холодильник нельзя.

— А нет гегемона. Я его интернировал.

— То есть как?

— Да не дергайся. Денег ему дал. Просил не возвращаться.

— Да ты что всем деньги свои тычешь?

— А деньги сейчас ничто. И скоро не будет денег. Некоторое время не будет. До установления законности.

— Давай свои вирши. Идеолог.

«Иван» — так было написано на титульном листе. Рукопись короткая, восемь страничек. Ханов стал читать.

Все самые блистательные операции, все планы, просчитанные на лукавых и податливых компьютерах, рушатся обыкновенно из-за какой-нибудь чепухи — пылинка не на месте, полет шмеля, ограбление инкассатора на соседней улице, шаровая молния на шоссе.

— Плохо наше дело, Ваня. Самолет-то того…

— Отменили, что ли?

— Хуже. Улетел.

— Раньше срока?

— Я узнавал, Ваня. Очень богатый человек время перенес. Спешил очень.

— Я, когда вернусь, буду жаловаться в управление гражданской авиации.

— Шутишь, товарищ…

Мы стояли возле нашего таксомотора, а Домодедово выпускало и принимало, дождь начинался, время перетекало в обратную колбу.

— А если через другие города? На перекладных?

— Какие другие, Ваня? Там везде война. Если только явиться к командиру вертолетного полка. Но где мандат, Ваня? Мы же договорились, что у тебя нет мандата. Ты коммерсант. Ты по делам летишь в Айгюль. Фирма «Сам-сунг». Нечто восхитительное из Сеула.

— А если я опоздаю?

— А ты не можешь опоздать. Мы же все обговорили… Чего ты несешь всякую чушь? Вот сейчас Клочков нам расскажет, что делать дальше. — Длинный и некоординированный, Клочков быстро бежит к нам, но не из аэровокзальной стекляшки, а со стороны менее многолюдной. Два пальца показывает.

— Все кругом и по два.

— Сколько у нас времени?

— Две минуты. Потом доставай из сумки два «лимона». Лететь мне придется тоже. С Ваней. И наши два ствола прими. Там обыщут. Дай мне ту маленькую сумку. С консервами.

— Шутишь?

— Отнюдь.

— Тогда вперед и выше.

— Циничный вы, гражданин начальник, и совсем не остроумный.

— Дыню мне привези. На два кило.

— Ага.

Ту-154 уже гудел в свои турбины, уже просился, застоявшийся и очумелый, в небо, чтобы лечь на привычный курс, расправить крылья и не видеть, хотя бы во время полета, рожи, окружавшие его на земле. Но не сбылась мечта машины.

Салон самолета был забит сливочным маслом в ящиках. Два мужика пили коньяк на счастливую дорогу. Дверца захлопнулась, трап качнулся… Масляные генералы прервали застолье:

— Кто такой? Почему такой? Командир! Кто это?

— Спокойно, спокойно. Товарищ Салямов в курсе. Пойдем-ка!

И вот мы уже обысканы и посажены в хвост лайнера и тоже пьем коньяк. Закусываем консервами «Говядина тушеная» производства братского Семипалатинска. Мы летим в Айгюль.

Самолет дважды садится, в Екатеринбурге и еще в одном большом порту, для заправки. Летуны веселы, «генералы» еще веселее. Их территория близко. Мы не покидаем своего места в хвосте лайнера. Хватит с нас одного командира. Генералы не в счет. К самолету мы шли недолго. Нас подвезли к хвосту, и мы поднялись через грузовой отсек.

Скоро рейс закончится. Генералы весело поглядывают на нас из своего угла и присылают нам еще бутылочку. Клочков читает «Советский спорт». Я думаю о деле. Потом я читаю, а Клочков думает. Когда мы приземляемся в последний раз, в Москве ночь. В Айгюль чужое и неверное солнце вкатывается на вершину горы с непереводимым названием. Айгюль такое старое место, что представить этого просто невозможно. Отчасти потому, что усталость всех времен и народов легла на наши легкомысленные плечи. Нас выпускают из самолета первыми и опять через грузовой отсек. Экипаж медлит. На летном поле нет грузовиков и грузчиков. Нас ждали позже. Да и в самом аэропорту почти никого нет. Только виртуоз-диспетчер и еще те, кто поддерживает жизнь в умирающем, когда-то молодом и мощном теле аэропорта, в его нервных окончаниях, в его кровеносных магистралях.

— Красивые у вас тут места. Как вон та гора называется? — спрашивает Клочков у попутчика.

— Гора! — скалится тот. — Приезжай еще.

— А я еще не улетел, — говорит Клочков, — на вот. Подарок. А то больше не увидимся.

— Зачем не увидимся? — смеется хозяин. — У нас тут хороших людей не стреляют. А что это?

— Это приемник «Сони». Немного великоват, но звук отличный.

Разомлевший повелитель масла и лайнеров идет к своему красивому автомобилю, оскалившись радостно напоследок. Там уже его товарищ и командир бывшего советского самолета. Летчики идут в другую сторону, бумаги полетные несут, или какие полетные бумаги на левом аэродроме? Их счастье, да и видели они нас со спины. Мы за ними не идем. А когда автомобиль с хозяевами жизни выезжает постепенно и медленно с летного поля, Клочков убеждается, что рядом нет ни бензозаправщика, ни людей, и щелкает тумблером на другом приемничке-игрушке. Высокое пламя возносит души едущих в автомобиле единовременно. Звук приходит чуть позже. Нас с Клочковым уже нет на аэродроме. Самодеятельная охрана пьяна, как и вся округа, как здешние кровавые дожди. Они скоро придут в себя, оклемаются, но будет уже поздно. Это был жестокий отвлекающий маневр, но эффективный, насколько может быть эффективной смерть. Но нам-то жить. Мы переодеваемся, меняем внешность, как нас учили, — нет больше ни походки той, ни жестов, — и идем в Айгюль. Потом Клочков должен вернуться домой, а мне дальше. Туда, куда нельзя, опаздывать. Мы работаем не в КГБ, не в ФСК, не даже в кремлевском полку охраны. Берите выше. Мы не служим в ГРУ. Мы даже не в той организации, что выше армии и президента. Когда узнают про наш бункер, он уже не будет бункером. Он будет материалом для журналистских расследований, если тогда еще останутся какие-нибудь журналисты. Наши начальники в Москве. Но Москва-то большая.