— Наше почтение! — закричал, завидев меня, наш буфетчик Петруша, и голос его гулко разнесся по пустому фойе. — Несказанно рад вас видеть, сударыня Дарья Владимировна!

— И я вас рада видеть, сударь! — поддержала я его игру. — Петруша, будь добр, сделай мне чаю. С лимоном и медом, но не сладкий и не горячий, а теплый.

— Мне Афанасия Николаевича вкусы известны. Так что сделаю все в лучшем виде и занесу ему к началу репетиции.

— Дедушка заболел, так что мне придется его подменять. Я пока в будку не полезу, сяду с краю сцены. Не потеряешь?

— Не потеряю! — заулыбался Петруша. — Как можно такую красоту потерять?

И, не давая мне сказать что-либо ехидное в ответ — знает ведь, что не люблю я таких комплиментов, перевел разговор на другое:

— А что с дедом? Вчера с вечера был жив-здоров!

— Простудился дедушка. По вчерашней непогоде и слякоти дело это нехитрое.

— Ну, это не страшно. А не желаете ли, сударыня, конфет? Только что самых свежих доставили. Пралине, [8] аккурат такие, как вы любить изволите. Дозволите угостить?

— Не дозволю, Петруша. От конфет во рту липко становится, чего доброго начну шепелявить:

— «Што дальшще? Дальще тищина!» — продекламировала я шепеляво, как будто у меня во рту и впрямь была конфета. — И кому это понравится?

— Мне даже так понравится, мне вас слушать всегда в удовольствие, — засмеялся буфетчик. — А вот и Александр Александрович.

Наш импресарио имел традицию перед началом каждого спектакля или генеральной репетиции, каковые он приравнивал к спектаклям, выпивать рюмочку шустовского коньяка. Поскольку спиртным он никогда не злоупотреблял, к этой его традиции я относилась вполне лояльно. Может, и вправду коньяк голосу способствует?

Александр Александрович поприветствовал буфетчика и, с явным удовольствием на лице, взял в руки уже приготовленную для него рюмку.

— А вот скажите мне, сударыня, — обратился он ко мне, принюхиваясь к рюмке, будто в ней было нечто вкусное — по мне, так коньяк нюхать удовольствие слабое, — возможно вы, с вашими способностями все и про всех замечать, и обо мне что-либо малоизвестное знаете?

Я задумалась, потому как отнеслась к вопросу серьезно. Но Александр Александрович расценил мое молчание на свой лад:

— Да вы не тушуйтесь, говорите как есть. Мне же интересно знать, какие такие слухи обо мне в труппе ходят.

— Да я не тушуюсь. И слухи не собираю, мало ли про кого какие глупости говорят. Я вспоминаю, что мне о вас доподлинно известно. К примеру, что фамилия вашего папеньки Астахов и что есть у вас два брата, которые на сцене выступают под фамилиями Ярославцев и Александров.

— Ну так я этих фактов не скрывал, — разочаровался Александр Александрович, но, секунду подумав, добавил: — Правда, на темы эти особо и не распространялся.

— Иные все же скрывают свои настоящие фамилии, — сказала я. — Потому что причины имеют.

— Так поделитесь тайнами сними! — обрадованно потребовал господин антрепренер.

— Тайнами я бы делиться не стала. А так, для примера, сказать могу. Потому что вскоре все равно и без меня это тайной быть перестанет. Все равно почтальон ей письмо доставил и уже на весь город раструбить успел. О том, что инженю [9] наша, госпожа Никольская Елена, по паспорту числится Евдокией Дуниной. И факт этот скрывает изо всех сил.

— Господи, а чего ж тут такого, что скрывать следует? — удивился мой собеседник.

— Да вы сами догадайтесь, тут все причины очевидны.

— Ну-с, пожалуй, попробую использовать логику на ваш манер, сударыня. Дунина — само собой не слишком для афиши фамилия подходящая. Но и не настолько уж неблагозвучная, чтобы ее скрывать. Тогда что же? Что в имени моем… — продекламировал он из «Ромео и Джульетты» и осекся. — Стоп! Понял! Евдокия — это же у нас Дуня будет, если по-ласковому назвать. Дуня Дунина! Забавно! А для юной актрисы может казаться и совсем уж неприлично смешным.

Александр Александрович с ужасно довольным видом слегка поклонился мне — мол, и мы сообразительностью не обделены, — откинулся на спинку стула и отсалютовал мне рюмкой, которую, наконец, собрался поднести к губам. Но выпить свой коньяк так и не успел: в буфетной объявился наш швейцар, которого, как и Михеича, звали Григорием Михайловичем, и чтобы не путать с первым, для краткости называли Михалыч.

— Господин Корсаков! — завопил Михалыч, едва завидев антрепренера, из-за чего тот едва не расплескал свой коньяк.