Но на завтрак Мэгги предпочитала яичницу, а не сладости. И он это знал.

Залив окончательно затянуло льдом. Эрик вывел из гаража снегоход и ежедневно ездил на подледную рыбалку. Часто, сидя на складном стульчике возле проруби и вглядываясь в водную глубину, он думал о Мэгги. Интересно, любит ли она жареную рыбу? Он вспомнил, как однажды она стащила из бочки в отцовском погребе кусок серебристой сельди. Он размышлял, не предложить ли ей свежую озерную форель; в конце концов, он наловил больше, чем сможет съесть. И тут же признавался себе, что это всего лишь повод увидеться. Нет, придется отнести форель матери и Барб.

На Рождество Эрик смастерил для детей Майка и Барб тобогган, покрыв его шестью слоями лака. Когда лак просох, Эрик похвастался санями перед Нэнси. Она сдвинула очки на нос, осмотрела сани, впрочем, куда менее внимательно, чем результат собственных утренних косметических усилий перед зеркалом, сказала:

— Да, красиво, дорогой, — и снова углубилась в чтение своих бумаг.

На участке, принадлежащем Майку, Эрик спилил пару елок, одну из которых отнес матери, а другую взял себе. Когда он установил елку в углу комнаты, дом наполнился ароматом морозной хвои. Эрик стоял перед елкой и грустно мечтал о том, чтобы кто-то был рядом и порадовался деревцу вместе с ним. Когда Нэнси приехала на уик-энд, они украсили елку одноцветными лампочками и простыми стеклянными шарами и сосульками — стандартным украшением, которым пользовались уже многие годы. Нэнси купила эти елочные игрушки в каком-то модном магазине в Канзас-Сити, и Эрик, увидев их, постарался скрыть свое разочарование. Но когда они повесили игрушки, все же спросил:

— Тебе не кажется, что елка выглядит какой-то бесцветной?

— Это такой стиль, дорогой, — нараспев ответила Нэнси. — Она смотрится очень элегантно.

А вот он не хотел элегантную елку. Он хотел нарядную, как у матери, переливающуюся разноцветными огнями и пестрящую украшениями, которые они с братом вырезали еще в детстве, и другими, которые вешали на елку еще в те времена, когда мать была маленькой, теми, которые дарили их семье друзья, — за многие годы игрушек накопилось огромное количество. А к этому дереву он был так же равнодушен, как к тому фрукту из тика, который Нэнси держала на кухонном столе. Может быть, поэтому в течение рождественской недели Эрик часто наведывался к матери или к Майку, любовался их елками, с удовольствием ел попкорн, копченую рыбу и фруктовый сахар, дразнил одетых в домашние пижамки малышей, качал на коленях, смотрел, как елочные огни отражаются в их глазах разноцветными блестками, а потом с серьезным видом слушал рассказы про Санта-Клауса.

Но сегодня, глядя на блеклые огни своей елки, Эрик думал о Мэгги и гадал: если бы он женился на ней, а не на Нэнси, как бы они встречали Рождество? Были бы у него дети? Собрались бы они сейчас все вместе вокруг елки? Он представлял себе Мэгги в ее огромном доме с громадными окнами и блестящими полами. Вот она стоит на кухне, возле старинного стола из красного дерева. Эрик вспомнил тот день, когда они вместе с Дейчем пили у нее кофе. Боже, до чего он соскучился по этой женщине!

Тем временем Мэгги тоже много думала об Эрике, и чувство безвозвратной утраты — странное чувство, поскольку нельзя потерять то, чего нет, становилось все сильнее и невыносимей. Но ведь она ничего не потеряла, разве что, с тех пор как Мэгги переехала в Рыбачью бухту, исчезла тоска по Филлипу. Более того, Мэгги вдруг — даже с некоторым испугом — обнаружила, что перестала терзаться и жалеть себя из-за того, что лишилась такой надежной и привычной семейной жизни, и чувство жалости растворилось в бархатных воспоминаниях о счастливых днях, которые они провели вместе. Да, боль утраты постепенно стихала, но появилась грызущая тоска. Теперь Мэгги тосковала по Эрику.

Приближалось Рождество, и Мэгги вечерами все чаще предавалась горько-сладким воспоминаниям о своих встречах с Эриком. Она вспоминала, как ночью они пробрались в темный дом, освещая дорогу карманным фонариком. Вспоминала, как Эрик застал ее, когда она красила «Бельведер» и как в тот день неожиданно пошел снег. Она вспоминала, как, сидя на скамейке возле магазина на Мэйн-стрит, они ели сандвичи. Вспоминала их поездку в Старджион-Бей. Но когда все это началось? Когда ее стали преследовать эти воспоминания? Неужели и Эрик тоже думает о ней? Наконец, она вспомнила их последнее расставание и поняла: он тоже все помнит.

Но Эрик Сиверсон остался в прошлом. Мэгги старалась осознать это и целыми днями хлопотала, готовясь к Рождеству.

Она попросила отца помочь ей перетащить матрацы из гаража и передвинуть двуспальную кровать в комнату прислуги. Рой порадовался вместе с ней новой мебели в «Бельведере», похвалил обои и сказал, что Мэгги удачно оклеила комнату.

Громадная кровать с резьбой теперь была готова полностью. Положив мягкий матрац, Мэгги застелила ее кружевным покрывалом. Покончив с работой, она рухнула на кровать и, уставясь в потолок, предалась мечтам о человеке, на которого не имела абсолютно никаких прав.

Как-то позвонил Марк Броуди и пригласил ее в свой клуб на ужин, но она отказалась. Марк настаивал, и Мэгги уступила.

— Хорошо, я приду.

Чтобы произвести на нее впечатление, Марк старался изо всех сил. Им накрыли столик в отдельном кабинете. Сервировка была изысканной: скатерть, канделябры, хрусталь, шампанское, соусы, салат «Цезарь», приготовленный прямо при них, горячие погго-версы, свежие морские ушки (которые Броуди заказал специально для нее, о чем Мэгги догадалась, поскольку такое блюдо не значилось в меню), потом — «Бананы Фостера». Напитки подавались в удлиненных хрустальных бокалах.

Все это, очевидно, должно было означать, что между Мэгги и Марком устанавливаются достаточно близкие отношения.

Марк оказался хорошим рассказчиком, но ему нравилось говорить только о собственных успехах. Он ездил на «бьюике», в салоне которого сконцентрировался запах хозяина — приторно-сладкий и удушливый. Когда наконец машина остановилась возле «Дома Хардинга», Мэгги торопливо выскочила, чтобы глотнуть свежего ночного воздуха, словно человек, который только что тонул, а теперь вынырнул на поверхность.