На других машинах я увидел ту же картину. Механики оставались на аэродроме до тех пор, пока мастера не закончили всю работу.

Когда я вернулся домой, было около одиннадцати. Весть о том, что мы завтра улетаем, уже разнеслась среди родных и знакомых.

Столовая полна народа. Я подсаживаюсь к Федору Ивановичу Грошеву. Он смотрит на меня молча и улыбается: мы давно научились без слов понимать друг друга. Как хорошо, что Федор Иванович, по-настоящему близкий мне человек, пришел провести со мной этот вечер.

– Маруся, а где ребята?-спросил я жену.

– Легли спать. Ведь уже поздно.

– Мы не спим!-послышались веселые голоса из детской.-Мы тебя ждем! Папа, иди к нам скорее!

Я открыл дверь в детскую.

– Да у вас тут темно.

Из темноты донесся возбужденный голос пятилетнего Миши:

– Это мы потушили свет, чтобы мама думала, что мы спим!

Он выскочил из кроватки. Я подхватил его на руки, поцеловал, уложил, накрыл одеялом.

– Папа, ты завтра уезжаешь?

– Папа не уезжает, а улетает, - в один голос поправили Вова и Вера.

– Улетаю, Миша, далеко на Север. Если будешь умником, знаешь, что я тебе привезу?

– Что?

Я призадумался: «Что можно привести с полюса?»

Меня выручила Вера:

– Папа, привези ему медвежонка.

– Правильно, белого медвежонка привезу.

– Живого, папа? Живого?

– Ну конечно, живого! А сейчас спи!

Я расцеловал ребят и вернулся в столовую.

Ровно в пять утра я был на аэродроме. Наши самолеты стояли в разных местах: мой и Мазурука – рядом с центральной станцией, Молокова и Алексеева – неподалеку от ангара ЦАГИ. Расстояние между этими машинами около километра, а до машины Головина еще больше.

Снег рыхлый, под ним вода. Пешком итти трудно, на автомобиле не проедешь. Пришлось воспользоваться аэросанями.

Я быстро проверил все машины. Механики на местах. К самолетам подвозят горячую воду. Скоро начнут запускать моторы.

Договорился с командирами кораблей: первым на старт вырулю я, за мной Молоков, Алексеев, Мазурук и Головин.

Теперь дело за погодой. На трассе в Москве небольшие порывы ветра, лететь можно.

Как только приехал Отто Юльевич, мы с ним поднялись на второй этаж здания Центрального аэродрома.

Вера Александровна по телефону принимала метеосводку.

– Как погода по нашему маршруту?

– Минутку подождите, - сказала она, продолжая слушать.

Мы молча стояли у окна. Наконец, Вера Александровна повесила трубку.

– Лететь можно. Местами небольшие снежные заряды. Видимость от двух до четырех километров. Но погода ухудшается…

– Разрешите, Отто Юльевич, запускать моторы? – обратился я к начальнику экспедиции.

– Запускайте.

Отдаю распоряжение. Механики спешат к самолетам. Внимательно прислушиваюсь… На самолете Молокова заработал один мотор, второй, третий. Гудят моторы машины Алексеева. У меня же четвертый мотор забастовал – остыла вода, а водомаслогрейка застряла у самолета Мазурука.

Приходится ждать, но время не терпит. Уже девять часов. Решаем послать Головина первым. Пусть выполняет свою роль разведчика и по радио передает нам сведения о погоде.

В одиннадцать часов тридцать минут, когда Головин прошел Вологду, я доложил Отто Юльевичу о готовности машин к полету.

Шмидт поспешил к Самойловой. Получив уже шестую сводку о погоде, она ответила нерешительно:

– Не могу поручиться, что и на вашем пути погода окажется столь же благоприятной, как на пути Головина.

Я призадумался. Сколько мы сегодня мучились сами и как мучили работников аэродрома! Конечно, это неплохая репетиция. Если стартовать удастся завтра, мы запустим моторы без задержки. Но какая погода будет завтра?

– Как вы думаете, Михаил Васильевич, можно лететь?-прервал мои размышления Шмидт.

– Если погода по нашей трассе ухудшится в два раза, все равно лететь можно, - твердо ответил я.

– Присоединяюсь к Михаилу Васильевичу. Погода все-таки летная, - поддержал меня Шевелев.