Выполз, выпрямился со стоном. Подошёл к уступившему место возле бойницы дозорному. Стал ждать.

Не прошло часа, когда его заставило вздрогнуть появление во дворике осунувшегося, усталого Альбы.

– Успел-таки, Люпус, спрятать всё золото! – с явной досадой в голосе произнёс гость. Он потянул дым из двух одновременно раскуренных трубок. Спросил, помолчав: – Сколько ты дашь мне денег, если я сообщу, кто меня нанял, чтобы тебя убить? И кто из твоих людей работает на меня?

Люпус задохнулся от радости предстоящей разгадки. Стало быть, этот Альба – не соперник, а всего лишь убийца, нанятый соперником! А тот, второй избранник Тени, может быть, и слаб, и немощен, и не так уж и страшен? О, неужели сейчас спадёт пелена с неописуемой тайны?! Нужно не подать вида, что интересует прежде всего наниматель! И патер, стараясь быть озадаченным, спросил:

– В моей свите есть твой человек?

– Ну а откуда бы я узнал, что ты направился на Мадагаскар? – донёсся до Люпуса не лишённый насмешки ответ.

– Я не буду называть сумму! – дрогнувшим голосом сказал патер. – Ты просто те деньги, за которые тебя наняли, умножь на десять! Это и будет моей платой!

– Здесь неподалёку, – кивнул Альба, – есть пустой двор. На карте помечено, что там был карантин для больных лошадей. Бери свою охрану и приходи туда. Я буду сидеть один и курить свои трубки, без оружия. Вот мой клинок, я кладу его на землю. Даже балахон свой сниму. Если хочешь, пошли людей, пусть предварительно обыщут меня.

И ушёл, окутавшись синим трубочным дымом.

Рассчитано было точно. Люпус взял с собой всех бойцов, до последнего человека. В окружении этой живой стены, преодолевая какой-то липкий и неотвязчивый страх, он ступил на утоптанную, лишённую травы землю хорошо знакомого ему карантина. И, кроме стены охранников, его прикрывали два наспех отчищенных от ржавчины римских металлических пехотных щита.

– Вот и ты, патер Люпус, – с явным, огромным, запредельным облегчением в голосе проговорил сидящий на трёхногом стульчике худой, снявший свой истрёпанный коричневый балахон наёмный убийца. – Сколько же лет…

Вдруг эта странная деталь, эта необычная особенность испугала Люпуса так, что он помертвел. Казалось, – ничего примечательного, просто причуда, отчего бы пугаться? Но чёрный ужас против воли вошёл в сердце и сдавил его ледяной невидимой лапой.

– Скажи, – уже почти не владея собой, уставился на Альбу помутневшими глазами монах, – для чего ты одновременно куришь две трубки?

– Для надёжности, – устало ответил пришелец. – Если вдруг из-за нелепого каприза судьбы, одна и погаснет, то вторая всё дело спасёт.

– Какое такое дело? – прошептал, чувствуя неотвратимое приближение страшной, ненужной догадки, настоятель монастыря.

– А вот, видишь, – ответил гость и, наклонившись, выбил из трубок на землю два огненных малиновых ядрышка.

С поразившей его отчётливостью Люпус увидел прилепившийся к одному из ядрышек сухой коричневый хвостик несгоревшего табачного волокна.

– Это последний урок для моего ученика, – бесстрастно, устало пояснил Альба и чуть сдвинул в сторону босую ступню, под которой открылась тёмная чёрточка – проём между двумя присыпанными землёй дощечками.

– Какой урок?! – не слыша себя, закричал Люпус.

– Как в одиночку, не имея в руках никакого оружия, уничтожить четыре десятка тренированных бойцов.

И, не опасаясь обжечься, Альба голыми пальцами столкнул начавшие облекаться серым, остывающим налётом пепла огненные комочки в узкую чёрную пропасть между дощечками.

Словно в призрачном, замедленном сне Люпус увидел: неторопливо разламывается земля и поднимается вверх неровной стеной, – как если бы в морскую гладь бросили исполинский обломок скалы. И сквозь эту стену, съедая и растворяя её, просачивается багровый огненный шар. Его шевелящиеся клубы, испепеляя на своём пути сам воздух, накатывались на Люпуса медленно и неотвратимо, и он не мог не закрыться, ни двинуться с места: тело его как будто закаменело. Огненная лава хлынула и залепила его лицо, грудь, руки. Люпус услышал, как щёлкает, лопаясь, его кожа. Потом дикая, неописуемая боль разорвала его на части и, никуда не исчезая и не стихая, понесла его, словно расплавленная волна, в какую-то бездонную пропасть.

Много лет назад, во времена своей юности, Иероним, гуляя за стенами Массара, спрыгнул с невысокого обрыва возле тихой лесной речушки. На людях он был неизменно строгим, степенным: эта внешняя скованность должна была негласно убеждать окружающих в значительности его персоны. Но там, возле речки, к которой он, уставший от полдневного зноя, и уверенный, что его не видит никто, устремился – там Люпус, девчоночьи-ломким движением всплеснув руками, прыгнул. Обрыв был ярда в полтора высотой, но, пролетая эти полтора ярда, до того мига, как земля тяжело ударила в его подошвы, Иероним испытал нехорошее, маетное ощущение. Желудок подскочил к верхнему своду груди, руки, машинально метнувшиеся в стремлении захватить хоть какую-то опору, впустую рассекли воздух, а сердце сжалось от ощущения роковой беспомощности его изнеженного, уязвимого, тёплого, мягкого, такого драгоценного тела. Земля ударила в ноги, и короткая боль прошибла их до колен. Речная вода призывно плескалась уже совсем рядом, но только что пережитое ощущение отсутствия твёрдой опоры, а затем и опасной массивности своего тела, не позволило ему умыться и утолить жажду. Пересиливая внезапный наплыв тошноты, он торопливо пошёл вдоль обрыва, прочь, прочь.

Так было и в эту минуту. Память, которая, как казалось, уже давно растворила без остатка то давнее, массарское ощущение, вернула его, и, сквозь жуткую боль, вызванную испепеляющим огнём сумасшедшего Альбы, в сердце вкатывался ледяной поток страха от чувства бесконечного, ужасающего своим финалом падения.

Иероним падал, не чувствуя, вниз или вверх головой он летит, спиной или грудью, – огонь сжигал его, обугливая до костей, и бывший настоятель разбойничьего монастыря разрывал грудь диким, звериным, нескончаемым воем.