– Я уж и так ему сказала, что Зося отворила дверь неудачно и ударила тебя по голове и что ты лежишь с компрессом. Но только стоит ли, Женечка?

– Стоит, не стоит – это дело не твое, Тамара, – грубо ответила Женька.

Тамара спросила осторожно:

– Неужели тебе совсем, совсем-таки не жаль?

– А тебе меня не жаль? – И она провела по красной полосе, перерезавшей ее горло. – А тебе себя не жаль? А эту Любку разнесчастную не жаль? А Пашку не жаль? Кисель ты клюквенный, а не человек!

Тамара улыбнулась лукаво и высокомерно:

– Нет, когда настоящее дело, я не кисель. Ты это, пожалуй, скоро увидишь, Женечка. Только не будем лучше ссориться – и так не больно сладко живется. Хорошо, я сейчас пойду и пришлю его к тебе.

Когда она ушла, Женька уменьшила огонь в висячем голубом фонарике, надела ночную кофту и легла. Минуту спустя вошел Гладышев, а вслед за ним Тамара, тащившая за руку Петрова, который упирался и не поднимал головы от пола. А сзади просовывалась розовая, остренькая, лисья мордочка косоглазой экономки Зоси.

– Вот и прекрасно, – засуетилась экономка. – Прямо глядеть сладко: два красивых паныча и две сличных паненки. Прямо букет. Чем вас угощать, молодые люди? Пива или вина прикажете?

У Гладышева было в кармане много денег, столько, сколько еще ни разу не было за его небольшую жизнь – целых двадцать пять рублей, и он хотел кутнуть. Пиво он пил только из молодечества, но не выносил его горького вкуса и сам удивлялся, как это его пьют другие. И потому брезгливо, точно старый кутила, оттопырив нижнюю губу, он сказал недоверчиво:

– Да ведь у вас, наверное, дрянь какая-нибудь?

– Что вы, что вы, красавчик! Самые лучшие господа одобряют… Из сладких – кагор, церковное, тенериф, а из французских – лафит… Портвейн тоже можно. Лафит с лимонадом девочки очень обожают.

– А почем?

– Не дороже денег. Как всюду водится в хороших заведениях: бутылка лафита – пять рублей, четыре бутылки лимонаду по полтиннику – два рубля, и всего только семь…

– Да будет тебе, Зося, – равнодушно, остановила ее Женька, – стыдно мальчиков обижать. Довольно и пяти. Видишь, люди приличные, а не какие-нибудь…

Но Гладышев покраснел и с небрежным видом бросил на стол десятирублевую бумажку.

– Что там еще разговаривать. Хорошо, принесите.

– Я заодно уж и деньги возьму за визит. Вы как, молодые люди – на время или на ночь? Сами знаете таксу: на время – по два рубля, на ночь – по пяти,

– Ладно, ладно. На время, – перебила, вспыхнув, Женька. – Хоть в этом-то поверь.

Принесли вино. Тамара выклянчила, кроме того, пирожных. Женька попросила позволения позвать Маньку Беленькую. Сама Женька не пила, не вставала с постели и все время куталась в серый оренбургский платок, хотя в комнате было жарко. Она пристально глядела, не отрываясь, на красивое, загоревшее, ставшее таким мужественным лицо Гладышева.

– Что с тобою, милочка? – спросил Гладышев, садясь к ней на постель и поглаживая ее руку.

– Ничего особенного… Голова немного болит. Ударилась.

– Да ты не обращай внимания.

– Да вот увидела тебя, и уж мне полегче стало. Что давно не был у нас?

– Никак нельзя было урваться – лагери. Сама знаешь… По двадцать верст приходилось в день отжаривать. Целый день ученье и ученье: полевое, строевое, гарнизонное. С полной выкладкой… Бывало, так измучаешься с утра до ночи, что к вечеру ног под собой не слышишь… На маневрах тоже были… Не сахар…

– Ах вы бедненькие! – всплеснула вдруг руками Манька Беленькая. – И за что это вас, ангелов таких, мучают? Кабы у меня такой брат был, как вы, или сын – у меня бы просто сердце кровью обливалось. За ваше здоровье, кадетик!

Чокнулись, Женька все так же внимательно разглядывала Гладышева.

– А ты, Женечка? – спросил он, протягивая стакан.

– Не хочется, – ответила она лениво, – но, однако, барышни, попили винца, поболтали, – пора и честь знать.

– Может быть, ты останешься у меня на всю ночь? – спросила она Гладышева, когда другие ушли. – Ты, миленький, не бойся: если у тебя денег не хватит, я за тебя доплачу. Вот видишь, какой ты красивый, что для тебя девчонка даже денег не жалеет, – засмеялась она.

Гладышев обернулся к ней: даже и его ненаблюдательное ухо поразил странный тон Женьки, – не то печальный, не то ласковый, не то насмешливый.

– Нет, душенька, я бы очень был рад, мне самому хотелось бы остаться, но никак нельзя: обещал быть дома к десяти часам.