Да мало ли для чего еще дороги понадобятся?

Нынешним летом, как сойдет половодье и немного просохнет земля, порешили всем миром строить такую же грунтовку на Подгорки, самую отдаленную деревню. Не сами, конечно, решили, отец Базиль настоял, но разве это главное?

Конечно, его в деревнях слушают. Да и делают все, что он скажет. В первую очередь — послушание: кому ж понравится с неотмытыми грехами ходить? Вот и трудятся не покладая рук: батюшка суров к пьяницам и домашним скандалистам, а это у местных основные грехи.

В дверь осторожно постучали. Марина посмотрела на часы: уже пришли? Еще вроде бы рано… Наверное, это сам отец Базиль. Тоже решил все проверить перед первым уроком.

Марина засуетилась. Вытерла руки, откинула со лба непослушную прядь, одернула кофту.

Эх, жаль, зеркала нету…

На пороге смущенно переминался Пахом Рыков, тот самый, что попервоначалу грозился пустить отцу Базилю красного петуха, а сейчас, на удивление всей деревни, стал ревностным христианином. А в духовном наставнике так и вовсе души не чаял.

Рыков прижимал к груди дубовую кадку. Пахло от нее восхитительно — нагретой летним солнцем лесной поляной, липовым цветом, гречихой.

— Доброго здравия, Марина Сергеевна, — заулыбался Пахом, увидев учительницу. — Я тут… это… батюшке медку принес. Ну… чтоб не гневался. Хороший мед, осенний… Сам собирал. Может, простит, а?

Марина покачала головой:

— Опять не удержались, Пахом Степаныч?

— Опять… — вздохнул Рыков и потупился. — Никак не получается. Уж сколько раз и батюшке обещал, и зарок давал, а все равно…

Наиболее злостным охотникам за самогонкой отец Базиль часто налагал суровую епитимью: воздержаться от любимого зелья. Кому на неделю, а кому и на месяц. Удавалось не всем. Те же, кто все-таки смог исполнить епитимью до конца, немедля прикладывались к бутылке, едва кончался срок запрета. Стараясь наверстать время вынужденного воздержания, мужики проявляли такое усердие, что, бывало, запой продолжался едва ли не в два раза дольше. Потом, конечно, стыдились, приходили каяться; неумолимый батюшка снова заставлял говеть — и все возвращалось на круги своя.

Пытаясь, разорвать порочный круг, отец Базиль назначал послушание, с каждым разом все более суровое, но тут пришла весна и тоже вмешалась в процесс перевоспитания колодезян. Зимой еще куда ни шло, а весной и тем более летом у сельского жителя дел невпроворот, не всегда же есть время послушание пройти, грех отмывая? Когда куча дел со скотиной, да еще огород, а придет лето — так вообще: и на охоту, и по грибы-ягоды сходить надо… Где уж тут успеть еще и батюшке колодец вырыть? Или, скажем, расчищать под сев церковный огород?

Марина до сих пор с восхищением вспоминала, как изящно отец Базиль решил эту проблему. Он не стал неволить колодезян, наоборот — согласно кивал каждый раз, когда кто-то жаловался на неотложные дела, и предлагал отложить послушание. На время. Пока не выдастся свободный Денек.

Вот так и вышло, что большинство колодезян, да и из Белоомута с Сосновкой немало, оказались «должниками» отца Базиля. Правда, таких в деревне не уважали. Первой общее мнение высказала Татьяна Полякова, когда журила своего мужа:

— Перед людьми-то стыдно! Мало того, что вчера пил и песни орал, так еще и послушание отцу Базилю отрабатывать не хочешь. В грехе ходишь! Скоро люди пальцем начнут показывать!

— Да хочу я! — отбивался Поляков. — Не могу просто. За скотиной ходить надо? Огород копать надо? Завтра в лес пойду, а послезавтра надо в коровнике перегородку сладить. Сама же просила…

— Умел грешить, умей и отвечать! — отрезала Татьяна. Тогда «должники» попытались откупиться богатыми пожертвованиями. Отец Базиль вроде не противился, наоборот, но мужики почему-то до смерти боялись отдавать дары ему лично. Приносили на церковное подворье, передавали Марине, а сами — боялись.

Вот и сейчас Пахом притащил свой сладкий дар к школе, а не к дому отца Базиля.

— Милостив наш батюшка-то. Вчерась я ему про грех пития с Еремеичем признался, а он лишь чутку пожурил, да и послушание поставил легкое: за церковной скотиной недельку присматривать… Только не могу я, делов счас многовато. А моя Нинка все пилит и пилит. Стыдно, говорит, перед людьми, неделю грех неснятый на себе таскаешь!

Где-то впереди хлопнула дверь. Пахом обернулся и вздрогнул: на крыльце дома стоял отец Базиль и смотрел прямо на него. «Должник» засуетился, поставил кадку к ногам Марины, забормотал: