Шрифт:
Этот сюр заинтересовал меня, к тому же знакомый незнакомец оказался на редкость приятным человеком. Он объяснил, что во время войны служил в морском авиационном истребительном полку техником по вооружению и обслуживал истребитель капитана Ковалева, [95] которому я в сорок четвертом году подарил купленный на собственные средства самолет.
Второй за войну, отметьте этот факт.
Иван Трофимович пригласил меня на рыбалку. Он так увлек меня таежной романтикой и нехоженной глухоманью, что я согласился.
95
Ковалев К. Ф. — гвардии капитан, Герой Советского Союза. Во фронтовой газете «Летчик Балтики» от 22 мая 1944 года он писал: «В последнем бою я сбил тридцать первый самолет. В тот же день на командном пункте полка я получил приятное известие: советский патриот, профессор психологии В. Г. Мессинг дарит мне истребитель. Я встретился с ним на вокзале. Я был в морской форме и летном реглане, и он безошибочно нашел меня. Мы обнялись и крепко пожали друг другу руку. И как-то сразу между нами установились самые близкие отношения. Всю дорогу мы беседовали горячо и взволнованно. Все напоминало встречу отца с сыном после долгой разлуки.
На следующий день профессор отправился со мной на завод. Ярко светит солнце. На заводском аэродроме собрались рабочие и служащие. Секретарь Новосибирского обкома открывает митинг. Первое слово предоставляется профессору Мессингу:
— Гитлеровские негодяи рассчитывали поставить великий советский народ на колени. Враги просчитались, на защиту своих прав советский народ поднялся как один человек. Мне бесконечно дорога моя Родина, ее свобода, ее честь и независимость. Выполняя свой долг, я решил на личные сбережения построить самолет и подарить его Герою Советского Союза Ковалеву. Товарищ Сталин разрешил мне осуществить мое желание. Самолет построен. Вручаю его тебе, сын мой Костя. Бери его и бей врага, чтобы советская земля и небо были навсегда свободными от немецких оккупантов. Благословляю тебя на месть, на победу…»
В Визингу, где располагалась усадьба колхоза, мы добрались затемно. На рыбалку договорились отправиться с восходом солнца. Председатель обещал роскошный отдых — хариус, сиги, семга, черный окунь на озерах весом до полутора килограммов. Уха из них — объедение.
Иван Трофимович разбудил меня на зорьке, и мы отправились на реку. У деревянного причала толпилось с десяток лодок. В одной из них, самой вместительной, какой-то человек в брезентовом дождевике возился с поклажей.
Председатель пропустил меня вперед. Человек в лодке встал и с борта подал мне руку.
Я замер.
Это был Вилли Вайскруфт.
Вилли как ни в чем ни бывало взял меня за руку и втащил в лодку. Он знал, как следует обращаться с Мессингом. Я не мог воспротивиться ему.
Иван Трофимович познакомил нас. Знакомство оказалось забавным. Вайскруфта он назвал Вайскруфтом, Мессинга — Мессингом. Мы пожали друг другу руки.
Вилли трудился главным бухгалтером колхоза и председатель в нем души не чаял.
— Лучшего специалиста во всей республике не найти. Его уже сманивали в район, но товарищ Вайскруфт отказался. Правда, с наградами его обходят.
— Почему, — удивился я.
— Потому что из военнопленных, — объяснил председатель. — Ладно бы, какой-нибудь офицер или рядовой, а самый что ни на есть фашист.
Он обратился к Вайскруфту.
— Слышь, Вильям Августович? Какое у тебя звание было?
— Оберштурмбанфюрер СС.
— Во-о, — поднял палец Иван Трофимович. — Видишь, хрень какая! Это в те годы, считай, майор НКВД. Кто же осмелится представить его к награде? На верху не поймут.
Вилли отвернулся, на этом разговор увял.
Понятно, весь день мне было не до рыбалки, которая, как назло, оказалась на редкость удачной. Хариусы, килограммовые, нагулявшие жирок, были объедение. Что уж говорить об тройной ухе из окуней! Так что поговорить нам удалось только заполночь, когда председатель, объевшись ухи, отправился спать в палатку, а мы остались у костерка, скупо освещавшего черную гладь таежного озера-старицы, высоченные ели и можжевельник, стелющий по берегу.
Яркое звездное небо чутко прислушивалось к нам.
Беседовали на немецком.
Вилли часто прикуривал от костра, говорил глухо, с усмешкой. С длинными паузами — в эти моменты помешивал лучиной угли в костре.
— …после того, как ты сбежал, Адди буквально возненавидел меня. Если бы мне не помог старый знакомый Мюллер, я совсем оказался бы не у дел.
— Это какой Мюллер? — спросил я.
— Генрих, шеф Четвертого управления РСХА.
— Это что за управление?
Вилли удивленно посмотрел на меня.
— Ты разве не знаешь, что такое Четвертое управление? Ах да, ты сбежал раньше… Это государственная тайная полиция — гестапо.
Он усмехнулся.
— Я забыл, ты всегда был далек от жизни и слабо разбирался в государственных учреждениях. Твой конек красные. Надеюсь, ты вдоволь наелся социализма? Но об этом после.
После обычной для него, изматывающей паузы он продолжил.
— О Мюлере рассказывали разное — будто он погиб в Берлине. Слухов было много, я им не верю. Не тот Генрих человек, чтобы просто так отдать концы. Кое-кто утверждал, что ему удалось вырваться и он осел в Штатах. В любом случае Мюллер не побоялся взять меня к себе и попробовать по коммунистическому подполью. Когда началась война, я получил направление в Киев в местное управление тайной полиции. В сорок четвертом попал в плен. Почему красные меня не шлепнули, не знаю, может потому, что карательных акциях не участвовал…
— Вот так совсем и не участвовал? — удивился я.
Вилли пожал плечами.
— Что в этом удивительного? Ты же знаешь, мне всегда была известна цена на такой товар как призывы к мировому господству, убежденность в рассовом превосходстве и тому подобные штучки-дрючки. Не ершись, к акциям против евреев я тоже отношения не имел. Я знал язык, поэтому работал исключительно с агентурной сетью из местных хивис. Как только попал в плен, — он махнул рукой, — я сдал ее всю. Может, поэтому твои красные дружки меня и не кокнули.