Шрифт:
– Я больше не репортер, мама. Все это в прошлом. Теперь я - новеллист, писатель-профессионал.
– Это не работа.
– Просто теперь я работаю сам на себя.
– Это то же самое, что безработный, только сказано более осторожно, - продолжала настаивать она, хотя отец Томми тоже работал сам на себя в семейной пекарне. Как, впрочем, и двое его братьев, которым так и не удалось стать процветающими хирургами-косметологами или зубными врачами.
– Последний контракт, который я подписал...
– Люди читают газеты. Кто в наше время станет читать книги?
– Множество людей читает книги.
– Кто?
– Ты, например.
– Я читаю настоящие книги, а не те, где рассказывается о глупых, вооруженных до зубов частных детективах, которые гоняют по улицам как сумасшедшие, дерутся в барах, пьют виски и волочатся за блондинками.
– Мой детектив не пьет виски...
– Твой детектив должен остепениться, жениться на приличной вьетнамской девушке, завести детишек и найти себе постоянную работу, чтобы содержать семью.
– Это же скучно, мама! Никто не захочет читать о таком частном детективе.
– Этот детектив, о котором ты пишешь книги.., если он когда-нибудь женится на блондинке, то разобьет своей матери сердце!
– Он - одинокий волк. Он никогда не женится.
– Это тоже может разбить сердце его матери. Кто захочет читать книгу с таким печальным концом?
– Мама!
– в отчаянии воскликнул Томми.
– Я позвонил тебе для того, чтобы сообщить радостную новость о моей новой машине и о...
– Приезжай ужинать, сынок. Рис с цыпленком в глиняном горшочке гораздо вкуснее этих мерзких чизбургеров...
– Сегодня я не могу, мам. Давай завтра, а?
– Если будешь есть слишком много чизбургеров и французского картофеля, скоро сам станешь похож на большой толстый чизбургер.
– Ты же знаешь, ма, я соблюдаю диету и почти не ем ни чизбургеров, ни картошки-фри. Я...
– Завтра вечером я приготовлю тосты с креветками, рис в горшочке и кальмара, фаршированного свининой. И утку, утку нуок-чам.
У Томми потекли слюнки, но он никогда бы в этом не признался - даже если бы оказался в руках палачей, готовых применить к нему все свои разнообразные средства убеждения.
– Хорошо, ма, завтра вечером я заскочу к вам. А потом покатаю тебя на "Корвете".
– Покатай лучше отца, он любит новые блестящие игрушки больше, чем я. Я - человек простой...
– Мама!..
– У тебя замечательный отец, Туонг. Пожалуйста, не вози его в своей спортивной машине, не приучай его пить виски, драться и гоняться за блондинками.
– Хорошо, мам. Я постараюсь не испортить его.
– До свидания, Туонг.
– Томми, - поправил Томми, но мать уже положила трубку.
Как же он любил ее!...
Но, Боже, как же быстро она выводила его из равновесия!
Он миновал Лагуна-Бич и поехал дальше на север.
Последний багровый отсвет заката на западе погас, кровавая рана в ночи сомкнулась, и небо стало неотличимо от океана. Все в мире стало спокойным и темным. Единственным, что разгоняло естественную черноту ночи, было бледное зарево, встававшее над восточными холмами, где Томми заметил несколько домов, да свет фар легковых машин и грузовиков, которые мчались вдоль побережья по шоссе. Лихорадочно перемигивающиеся во тьме тормозные и габаритные огни вдруг показались Томми зловещими, словно водители торопились к месту своего назначения, гонимые не обыденными делами, а проклятьем высших сил.
Томми снова почувствовал пробежавший вдоль спины холодок и вздрогнул так сильно, что зубы его громко лязгнули.
В своих романах Томми никогда не описывал, как персонаж стучит зубами. Это казалось ему избитым, да и не правдоподобным к тому же. Он считал, что человек физически не в состоянии дрожать так сильно, чтобы его зубы начали выбивать дробь. За свои тридцать с небольшим лет он ни дня не прожил в достаточно холодном климате, поэтому не мог сказать наверняка, как может подействовать на человека холодный зимний день где-нибудь за Полярным кругом, но в книгах действующие лица, как правило, начинали стучать зубами не от холода, а от страха, а Томми Фан очень хорошо знал, что такое страх. Когда во время побега через Южно-Китайское морс их протекающая парусная лодчонка подверглась нападению тайских пиратов, которые - если бы им удалось подняться на борт - изнасиловали бы всех женщин и убили бы всех мужчин, Томми был здорово напуган, но даже тогда его зубы не выбивали дробь.
Теперь же они застучали друг о друга как кастаньеты.
Томми сжал челюсти с такой силой, что у него заныли мускулы, и с трудом совладал с дрожью, но стоило ему расслабиться, как зубы его снова начали выбивать барабанную дробь.
Это было странно. Прохлада позднего ноябрьского вечера еще не успела просочиться в салон "Корвета", и холод, который он ощущал, был скорее всего нервным, но Томми все равно включил обогреватель.
Стараясь справиться со вновь накатившим ознобом, Томми вспомнил о странном мгновении, пережитом им во дворе автомагазина: летучую тень, которую не отбрасывали ни облако, ни птица, и глубокий холод - как от порыва ледяного ветра, который не коснулся ничего и никого. Кроме него одного.